– А мы дочери обычных дворян. – Вторая, постарше, с более тонкими чертами, поправила складку на платье, и я заметила, что ткань у них была добротная, но недорогая – явно шили к этому балу в спешке, экономя на отделке. – Но мама сказала, что на балу все равны. Ну, почти.

Она усмехнулась – невесело, с той горькой иронией, которая приходит с первыми разочарованиями. Я узнала эту интонацию, потому что сама когда-то, в их возрасте, говорила так же, стоя в углу на первом в своей жизни балу, где оказалась такой же чужой.

– Ой, смотри, кто идёт! – светловолосая вдруг подалась вперёд, и её лицо вспыхнуло румянцем. – Это же лорд Эверетт! Говорят, он недавно развёлся и ищет новую жену…

Я чуть усмехнулась про себя, отводя взгляд. Юные надежды и материнские амбиции были везде одинаковы, от провинциальных усадеб до императорского дворца. Мне захотелось сказать им что-то ободряющее – или, наоборот, предостерегающее, – но я понимала, что это было бы неуместно. Они должны были пройти свой путь сами, как прошла его я когда-то.

Из центра зала донёсся более громкий разговор – видимо, кто-то из важных персон не стеснялся в выражениях, и я услышала это прежде, чем увидела говорившего. Голос был густым, раскатистым, с той особой, привычной повелительностью, которая не терпит возражений.

– Я требую аудиенции! – Голос прокатился над головами, и несколько человек обернулись. Я вытянула шею и увидела высокого, грузного мужчину в богато расшитом камзоле, с красным, налитым кровью лицом и трясущимися от гнева руками. – Мои земли разоряют эти… эти выскочки с севера, а императорский двор даже пальцем не пошевелит!

Собеседник его, невысокий, сухой человек в чёрном, положил руку ему на плечо с таким видом, будто успокаивал припадочного.

– Успокойтесь, барон. Здесь не место для таких разговоров. Подайте прошение, как все.

– Прошение! – Барон почти выкрикнул это слово, и я заметила, как несколько гостей поспешно отвернулись, делая вид, что ничего не слышат.

– Я уже три подал! Ответа нет!

Кто-то шикнул на говорившего – коротко, резко, как щёлкают кнутом, – и голос стих так же внезапно, как и возник. Барон, кажется, спохватился, одёрнул камзол и, бросив последний гневный взгляд на собеседника, направился к выходу, тяжело ступая по блестящему паркету. Я проводила его взглядом, чувствуя неловкость – ту особую неловкость, которую испытываешь, когда невольно становишься свидетелем чужого унижения. Впрочем, барон вряд ли нуждался в моей жалости: его земли разоряли, его прошения игнорировали, а он стоял здесь, в этом нарядном зале, и его крик утонул в гуле голосов, как камень в болоте.