Иво доложил, что строительство идёт по графику. Сигизмунд запустил закупку материалов. Марта распределила заказы между швеями и следила за сроками. Дина прибегала каждый вечер показать, чему научилась за день: то правильно обрезанный куст, то букет осенних цветов, собранный для моей комнаты. Я слушала её сбивчивые, восторженные рассказы, смотрела на её раскрасневшееся лицо, на обрезанные листья, которые она приносила в подоле передника, и думала о том, как странно устроено время: где-то там, в столице, уже готовятся к балу, а здесь, в нашей усадьбе, жизнь идёт своим чередом, корнями в землю, ветвями в небо. И, наверное, это правильное устройство – чтобы одно не отменяло другого, чтобы среди всех приготовлений к выходу в свет оставалось место и для заботы о крыше, которая не должна протечь зимой, и для детского восторга перед первым удачно обрезанным кустом.
В субботу вечером я стояла у того же окна, глядя на темнеющий сад. Осень только начиналась, но воздух уже был прохладным, по-осеннему прозрачным, и в этом прозрачном воздухе каждый силуэт – деревья, кусты, дальняя крыша конюшни – обретал чёткость, почти болезненную остроту. За стеклом медленно гасли краски, серое переходило в синее, синее – в густую, почти чернильную черноту. Где-то в этой темноте ещё возился садовник, и я слышала отдалённый стук его тележки – звук, который за последние недели стал частью вечернего распорядка, почти колыбельной. За спиной на столе лежала карточка-портал и стопка досье на императорских придворных. Я уже знала эти листы почти наизусть, но сегодня вечером они казались мне особенно тяжёлыми – не от количества имён, а от того, что каждое из них означало.
Первая неделя нового сезона прошла продуктивно. Дела шли своим чередом, подготовка к балу – тоже. Я смотрела на своё отражение в тёмном стекле и думала о том, как много из того, что мы начали, уже пустило корни. Строительство, мастерские, договоры – всё это жило теперь своей жизнью, и даже если я уеду на несколько дней, никто не останется без дела. Оставалось дождаться платья, закончить все неотложные вопросы и отправиться в столицу играть свою новую роль. Я была готова. Или почти готова – эту оговорку я оставила себе, зная, что полная готовность к незнакомому миру невозможна.
В день бала я поднялась к себе сразу после обеда. Солнце ещё стояло высоко, но в комнатах уже царило то особое, предвечернее освещение, когда все предметы кажутся более объёмными, а тени – глубже. Платье, законченное накануне, висело на манекене в гардеробной – тёмно-изумрудный бархат, серебряное шитьё, длинные рукава. Я остановилась в дверях, разглядывая его. При дневном свете вышивка казалась не такой яркой, как при свечах, – тонкие серебряные ветви угадывались скорее, чем бросались в глаза, и я мысленно поблагодарила Марту за эту сдержанность. Мастерицы работали до самого утра, и я помнила, как вчера вечером Марта пришла доложить, что всё готово, а сама выглядела так, будто не спала последние сутки.