— Почему я? — спросил я.

Гришин снял одну из гаек и переставил её на нарисованный кружок станции.

— Потому что за целью ты уже не ушёл и после твоих разборов люди хотя бы знают, куда смотреть. Остальное проверим сегодня; не понравится — завтра поведёт другой.

Вот и вся должность. Один вылет, шесть машин и право ошибиться ровно до взлёта.

Лунин ждал у крайнего Яка: за ночь он вместе с радистом переставил что-то в командирской машине, но чудес не обещал.

— Твой передатчик голос отдаёт, у Дёмина приёмник то берёт, то шипит; на остальных считай, что ничего нет. Если услышат — порадуетесь после посадки.

— Значит, работаем без голоса.

— Работайте с головой. Голос у вас и на земле есть.

Я вернулся к схеме, где Дёмин уже разделил лист на три части — по паре. Мы назначили каждому место до встречи, сигнал на атаку и действие на случай, если ведущая пара выйдет из боя: вторая принимала группу, третья не бросала станцию ради подранка. Если сигнал не увиден, каждый делал не то, что казалось выгоднее в эту секунду, а то, что было записано для его пары.

Белобрысый перечитал свою строку.

— А если немец сделает не так?

— Сделает, — ответил я. — Поэтому у тебя написана не его атака. У тебя написано, кого ты не оставляешь.

Дёмин провёл ногтем под этой фразой и засунул лист в планшет рядом с довоенной книгой по аэродинамике, у которой на морозе выгнуло переплёт, а страницы уже распухли от прежней сырости.

Возле полуторки остановилась штабная легковая машина. Из неё вышел Веселов.

Гришин поздоровался с ним иначе, чем летом:

— Товарищ лейтенант государственной безопасности.

Новое звание прозвучало негромко, но стоявшие рядом разом нашли занятие: кто подтянул ремень, кто проверил уже проверенную застёжку шлема. Веселов был всё тот же — светлые глаза, серая папка под локтем, тщательно вытертые сапоги, — только тесёмки на папке теперь были завязаны; летом он оставлял их свободными, будто разговор ещё не кончился.

— Не отвлекайтесь, — попросил он. — Я подожду.

Он не стал забирать меня в штаб: остался у схемы, слушал распределение пар и ни разу не вмешался, а когда остальные разошлись к машинам, вынул из папки тонкий лист.

— Аэроклуб ответил.

Ветер приподнял нижний край бумаги, и Веселов прижал его перчаткой.

— Барсуков Иван Матвеевич подтвердил, что учил вас и выпускал самостоятельно; что сказал после первого вылета, не помнит — пишет, учеников было много.

Лицо у имени так и не появилось, зато где-то существовал старик, для которого настоящий Андрей оказался одним из многих мальчишек на учебном поле.

— Значит, тот вопрос закрыт?