Бомб на дорогу, где шли люди, они не положили. На бумаге это можно было бы записать в успех.

Мы сделали ещё круг. Не потому, что могли помочь, — просто уйти сразу оказалось выше моих сил. У столба дыма лежало поле, изрезанное межами. Ни парашюта, ни движения. На дороге останавливались люди; кто-то побежал через рожь к месту падения. Я покачал крыльями, сам не зная зачем, и лёг на восточный курс.

Кравцов остался в поле. Почтовая карточка под ремнём планшета — с ним. Ему было девятнадцать. У него сестра выходила замуж в августе.

* * *

Сели мы под Слуцком к вечеру, на чужой раскисшей площадке, на последних каплях.

Площадка не была готова нас принимать — как не готово было к этой войне всё, за что она бралась: разъезженное поле, две палатки, бочки с горючим, которого на всех не хватало, растерянный техник в чужой форме, не знавший, чьи мы, откуда и надолго ли. Я не добился от него ничего, кроме того, что вон там суше и туда можно закатить машины. Мы закатили две — из нашей тройки. Гришинская тройка, как мы узнали только ночью, села южнее, у дороги: у одной машины закипел мотор, и свои посадили всех рядом, чтобы не бросать.

Я вылез и не сразу нашёл в себе силы разжать пальцы; руки не дрожали, они сделали всё, что успели: сорвали заход, вывели машину из-под огня, потянулись к Кравцову и опоздали. Ошибка была не одна и не чья-то: я поставил необстрелянного третьим в пару, Гришин послал шестерых прикрывать дорогу, Кравцов увидел людей под бомбами и дёрнулся к ним, немец дождался. Из таких причин война складывала один чёрный столб.

Хромов спрыгнул на землю, сорвал шлем и швырнул его под крыло.

— Я его потерял.

— Мы оба потеряли.

— Он за мной должен был.

— Должен был.

Хромов ждал продолжения: что надо было сделать, где довернуть, сколько секунд он прозевал; я мог разобрать бой по движениям и разложить вину на аккуратные доли, только следующего вылета это уже не меняло.

— В следующий раз, если третий ломает строй, орёшь сразу, — сказал я. — И не тянешься за ним следом. Сначала сообщаешь.

— А потом?

— Потом ведущий решает, есть ли ещё время.

Он поднял шлем, вытер о рукав прилипшую грязь. Учиться приходилось на человеке, который утром ещё смеялся про свои уши.

Я снова сел на плоскость и привалился к борту, под ладонью остывала обшивка. На миг вместо чужой площадки пришла обычная стоянка после рейса: душ, стакан на кухне, телефон в руке и номер дочери, которому десять лет находились причины не звонить; теперь можно было набрать его хоть тысячу раз — ответить было некому.

Большим пальцем я надавил на мозоль левой ладони: боль была здешняя, холод металла — здешний, Хромов, растирающий грязь по шлему, — тоже.