— Андрей, помоги толкнуть! — крикнул Лунин от носа машины.

Я соскочил — не Северин, Андрей, — подставил плечо под плоскость, и мы втроём покатили истребитель туда, где земля была суше.

Колонна дотягивалась к площадке уже в темноте — усталая, оборванная, бесконечная. Позади, на западе, стояло широкое зарево: там дожигало и то, что мы подожгли сами. Слуцк пах гарью, бензином, мокрой шинелью, конским потом. Запах въелся в гимнастёрку и волосы; сколько ни тереть лицо, он оставался на ладонях.

У первой телеги я увидел тех, кто утром лежал под навесом: возница довёз их, безногий спал или был без сознания, укрытый той самой шинелью, молодой фельдшер шёл рядом, держась за задок обеими руками. Значит, уехал и он. Я испытал облегчение, почти стыдное по силе, будто один довезённый человек мог вычесть Кравцова из дневного счёта; не мог, но фельдшер был здесь, и этого никто уже не отнимал.

Люди устраивались на ночь как придётся — под крыльями, в кабинах, в наспех вырытых щелях, не раздеваясь, вполглаза, потому что завтра могло начаться в любую минуту, а могло и не начаться, и обе эти неизвестности были одинаково тяжелы. Где-то в темноте тихо, без слов, плакал человек — не от страха, а от того, что кончились силы держать. Никто его не утешал и не стыдил. Всем было чем.

К ночи подтянулся Гришин — пешком, с последними машинами колонны, чёрный от пыли, охрипший. Он обошёл то, что осталось от эскадрильи, — две машины, горстку людей у колёс, — и остановился перед нами.

— Третий где?

— Сбит, — сказал я. — За дорогой. Пара истребителей сверху. Из строя вышел к колонне, обратно вернуть не успели.

Гришин посмотрел на Хромова. Тот подтвердил кивком.

— Бомбовозы?

— Сбросили мимо дороги.

Он записал на обороте карты обе строки, сначала Кравцова, потом бомбы: не победу и потерю — две части одного вылета. Сложил карту и сказал, что к утру, если немец даст, перелетаем дальше, под Бобруйск; горючего дадут в обрез, на один перелёт; до утра — спать, кто может.

Никто не двинулся. Гришин это понял, но утешать не стал.

— Часовые по двое, — приказал он. — Остальным лежать. Не можете спать — лежите молча. Завтра руки понадобятся.

Я сидел на мокрой земле, привалившись к стойке шасси, и слушал, как оседает вокруг растянутый на версты обоз: кашляет, стонет, скрипит колёсами, переступает лошадьми, укладывается — не разбитая армия, а очень большая усталая деревня, которую подняли среди ночи и погнали неведомо куда. Люди не думали про фронты и сорок пятый, им надо было дожить до утра и понять, куда идти дальше. Моё знание будущего не давало ни горючего, ни ещё одной пары в воздухе, ни минуты, которой не хватило Кравцову.