Взлетали по узкой дорожке костров, на ощупь, задирая нос в черноту. Земля ушла — и не стало ничего: ни горизонта, ни низа, ни верха, только приборы, тускло-зелёные от подсвета, да гул. Авиагоризонта на «ишаке» не было. Положение машины приходилось собирать по частям: указатель поворота со скольжением, скорость, вариометр, высотомер, компас. Один прибор мог соврать или запоздать; вместе они хотя бы не врали одинаково.

— Второй, слышишь? — спросил я.

Сначала был только треск. Потом пробился Хромов:

— Слышу. Плохо.

— Держи мой огонь. Потеряешь — не ищи разворотом. Курс на поле, высота тысяча.

Он повторил курс и высоту. Я увидел его выхлоп справа и чуть ниже — там, где велел. Ночь уже отняла у нас половину способов держаться вместе; оставшуюся половину надо было не тратить на догадки.

* * *

Их я нашёл по выхлопам.

Впереди и выше, в черноте, вспыхивали и гасли короткие синие язычки — патрубки бомбовозов плевали огнём в такт моторам. Три пары. Шли строем, тяжело, уверенно, как ходят те, кого давно никто не трогал по ночам.

Я довернул. Хромов — за мной; в наушниках трещало его дыхание.

— Второй, не стрелять, пока не увидишь мою трассу. После очереди — вниз и влево. Повтори.

Ответ пришёл с провалом в середине, но смысл сохранился. Я не знал, сколько он понял из слов и сколько прочитал по моей машине. Этого должно было хватить на один заход.

Дистанция. Ещё ближе. Синие язычки росли, дрожали, звали.

Бей.

Я нажал. ШКАСы вспороли темноту трассой — двумя злыми плетьми раскалённого света. Ночью трасса не ниточка, как днём. Ночью это плеть. И по ней немец видит тебя всего, до заклёпки. Я знал. Всё равно бил.

Трасса ушла к переднему. Лизнула борт. Мимо. Довернул. Ещё очередь. Мимо. Темнота съедала прицел, машина плясала, дистанцию на глаз в ночи не взять. Он был вот он. И его не было. Чёрное глотало всё — контур, размер, расстояние до чужой спины.

Хромов ударил следом. Его трасса прошла ниже моей, заставила крайнего бомбовоза отвернуть ещё круче. Строй распался. Одна машина отвалила вправо и вниз; под ней одна за другой раскрылись бледные вспышки сброса. Куда ушли бомбы, в темноте было не понять. Остальные развернулись от прежнего курса. Заход они сорвали. Гришин это и просил.

И тут ударили в ответ.

Стрелок заднего полоснул — красным, чужим, вспухшим прямо в лицо. Я бросил машину вбок. В пустоту. В никуда. Мир качнулся. Звёзды встали на место черноты, чернота — на место звёзд. Приборы поплыли. И на миг я потерял землю. Совсем.

Штопор в такую минуту почти не оставляет времени. Без горизонта поздно понимаешь, куда уже крутит машина, а земля не ждёт, пока разберёшься.