— Лунин, — повторил Гришин и посмотрел на меня. — Хорошо, что Лунин. Лунину — благодарность в приказе. А ты, Соколов, если ещё что надумаешь — сначала покажи ему, потом мне. Как договорились.

Он не отпустил меня сразу. Перевернул сводку, нашёл число исправных и ткнул в него карандашом.

— Семь было. Стало шесть. Это я сейчас вижу. А то, что седьмая когда-нибудь не упадёт, пока не вижу. Завтра у меня прикрытие колонны. Одной машины не хватает.

— Знаю.

— Нет, — сказал Гришин. — Знает тот, кто решает, кем закрыть дыру. Ты предлагаешь порядок — считай не только спасённое. Считай, что из-за него сегодня не сделано.

Я назвал Хромова и его машину. Назвал две работы, которые Лунин отложил ради красной очереди. На третьей запнулся: створку капота помнил, мутный прицел — нет. Лунин, стоявший у входа, добавил сам.

Гришин выслушал.

— Вот теперь разговор. Сколько отказов предотвратите, не обещай. Не знаешь. Через неделю сведём: сколько сняли до вылета, сколько вернулось неисправными, сколько часов съели. Если окажется, что вы только бумагу красите, я эту бумагу первый в печку суну.

— Правильно, — отозвался Лунин.

Он произнёс это раньше меня. Гришин постучал карандашом по его строке.

Канал, заданный после разговора с Веселовым, заработал: наблюдение, техник, командир. Не тайная тропа мимо папки — обычная ответственность по цепочке.

Цену за это платили не словом. Платили сном.

Лунин, старый моторист и двое мальчишек третью ночь спали урывками, привалившись на час к колесу и вскинувшись от собственного всхрапа. Днём латали боевое, ночью закрывали красные графы, перед рассветом делали короткий отсев. Пальцы были в ссадинах и масле, въевшемся в трещины кожи. Младший однажды уснул стоя, с отвёрткой в руке у раскрытого капота; старик вынул отвёртку, докончил за него крепление панели и только потом разбудил: иди, поспи час.

За новый порядок платили ещё и тем, что откладывали. На одной машине не успели сменить помятую створку капота — привязали и оставили до вечера. Другую, с мутным стеклом прицела, отдали в самый конец очереди: летать могла, драться хуже, но тросы и мотор у неё были чистые. Лунин ругался над каждым таким выбором, потом сам ставил номер в порядок работ. Красные семь не прибавили рук. Они только не позволяли тратить последние руки дважды на одно и забывать то, от чего машина падает.

* * *

Первого июля, за полночь, по цепочке прошло глухое, спешное: боевая тревога. Пост наблюдения услышал моторы с запада; идут к нам или пройдут над нами, никто пока не знал.

Поле поднялось разом. Взревел, чихнув, первый мотор. За ним второй. Забегали тёмные фигуры. Лязгало железо. Кто-то в темноте выкликал по фамилиям дежурное звено. Пахло бензином, выхлопом, разбуженной ночью.