— Ты пришёл. — Он смахнул уголь с ладони о траву, будто отмечал выполненный пункт.

— Обещал.

— Завтра опять придёшь. Эти двое ещё слишком любят один правильный прибор.

Он не спросил больше ни про школу, ни про мои слепые часы. Вопрос интересовал его, пока из ответа можно было сделать занятие. Вчера это прошло мимо меня.

Под вечер эскадрилья возвращалась с боевой работы — по одной машине, по паре, кто как сумел оторваться от свалки и дотянуть до дома. Машины заходили в длинных косых тенях, катились по полю, замирали. Каждый севший лётчик привозил несколько минут боя, доступных только ему: своё небо, минуту назад залитое трассами и чужими крыльями. Через час от него оставалось «сверху» да «штук десять».

Разбор полётов у нас был и до войны, и в первые дни. Теперь он рассыпался вместе с полком. Люди садились врозь, Гришина дёргали к штабу и машинам, половина виденного не доживала до общего разговора. Он встречал очередного лётчика одним словом: «Ну?» — и получал то, на что хватало сил. «Троих гоняли». «Одного зажёг, дымил, ушёл за лес». «Сколько всего?» — «Да кто ж их считал, товарищ капитан». «Откуда зашли?» — «Сверху». Всегда сверху.

Третий день над переправой повторялось похожее. Пара падала справа, из солнечного угла, била по замыкающему и уходила вверх, не вязнув в свалке. Позавчера крайний вернулся с пробоинами в хвосте. Вчера Хромову прошили обшивку за кабиной. Сегодня ещё один лётчик привёз в стабилизаторе две рваные дыры и клялся, что немец открылся ему только первой очередью. Три раза Гришин спрашивал, откуда били, и три раза слышал: «Да сверху». Ответы лежали рядом только у меня в памяти.

Утром Дёмин заставлял двух мальчишек называть положение, показания, действие и результат по порядку. Вечером взрослые боевые лётчики ссыпали свой бой в одно слово. Ответ лежал в утренних пяти чертах: не приносить Гришину готовый вывод и не требовать веры, а поставить вопросы так, чтобы общий рисунок собрали люди, каждый со своим куском.

Был и второй расчёт. Дёмин заметил во мне лишнее не по тайному знанию штопора — он знал его сам, — а по тому, как я ставил границу правилу. Прятать следовало не факты, а авторство вывода. Если вывод рождался из десятка честных ответов, он принадлежал уже не одному подозрительному лейтенанту. С этой мыслью я пошёл к Гришину.

* * *

— Разбор после каждого вылета у нас и так положен, — сказал я. — Только сейчас он кончается на «сверху» и «штук десять». Нужна одна тетрадь, день за днём. С каждого — время, место, тип и число машин, откуда зашли, как ударили, куда ушли. Коротко. Потом стыковать ответы не только за сегодня, но и за вчера.