Гришин слушал, постукивая согнутым пальцем — не по карте на этот раз, а по голым доскам стола, будто проверял, не гнилые ли.

— Лётчики взвоют, — сказал он наконец. — Человек отлетал, чуть живой сел, а ты его вместо койки — на допрос. Свои же на тебя и взвоют.

— Взвоют, — согласился я. — Дайте три дня. Как с красной очередью.

— Не прикрывайся красной очередью. Она поймала один фильтр. Один. А чистый вылет двух машин ещё ничего не доказывает.

— Поэтому и прошу три дня, а не приказ по полку. Не найдём пользы — порвёте тетрадь.

Гришин помолчал, глядя в стену, где висела карта с загнутым от сырости углом, потёртая на сгибах до дыр. Одна незакрытая клетка уже сумела задержать самолёт, хотя вокруг спешили; этого хватало не для веры, а для пробы.

— А записывать кто? Писарь у меня один на всё, да и тот пишет как курица.

— Дёмин, если согласится. Он инструктор: умеет вытянуть точный ответ и не сделать из человека дурака. Пишет разборчиво.

Ещё вчера я назвал бы его затем, чтобы занять цепкую голову безопасным делом. После утреннего занятия такая хитрость выглядела мелко. Дёмин годился потому, что не собирал странности ради странностей: находил в них то, чему можно научить.

— Ладно, — сказал Гришин. — Попробуем. Не пойдёт — брошу, и чтоб больше я про это не слышал. — Он поднялся, давая понять, что решено, но у самого выхода задержался. — Только гляди, Соколов. Красная очередь была внутри старого регламента: техника, Лунин, моё хозяйство. А это уже разговор про то, как воевать. По строевой части. Такое замечают выше.

— Пусть замечают.

Дёмина мы нашли у машин. Он выслушал, пролистал свободные страницы планшета и спросил:

— Вы будете разбирать или допрашивать?

— Разбирать.

— Тогда первый круг вопросов ведёшь ты. На тебя сердиться уже привыкли. Я записываю и переспрашиваю там, где два ответа не сходятся.

— Идёт.

— И никакого «все видели». Кто видел — тот и говорит. Остальные молчат.

Гришин кашлянул в кулак, пряча усмешку.

— Вот потому, Дёмин, тебя и позвали.

* * *

Первый разбор по-новому вышел коряво и зло. От машин тянуло горячим маслом; остывающие цилиндры щёлкали за спинами, отсчитывая время до койки.

Лётчики стояли неровным полукругом, невыспавшиеся, и на каждый мой вопрос отвечали так, будто я клещами тянул им зуб. «Сколько было?» — «Ну, шесть». — «Точно шесть или „ну, шесть“?» — «Да не считал я их поголовно, товарищ младший лейтенант, мне там не до переписи!» Кругом посмеивались, кто-то в голос.

— На кой это, товарищ младший лейтенант? — не выдержал один, из старших по возрасту, с прокуренным сиплым голосом. — Летали без писанины и дальше полетаем. Немца бумагой не собьёшь.