— При первом сужении зрения разгружаешь машину. Не ждёшь темноты. Хромов, если ведущий поплыл — принимаешь решение сам.

— Есть.

— И не тащишь его ценой своей машины.

Хромов помедлил ровно столько, чтобы приказ не прозвучал лёгким.

— Есть, товарищ капитан.

Мне Гришин ничего больше не сказал. Пятнадцатого мы дважды крутились над дорогой без боя; серое показывалось у края и уходило, когда я раньше отпускал ручку. В журнале медосмотра после этого появилась короткая строка: «К полётам годен». Строка разрешала взлететь. Договориться с кровью в чужом теле она не могла.

Мы вышли из избы не строем, каждый к своей машине. Дёмин по дороге вынул карандаш из-за уха, помедлил и сунул в карман: в кабине он был ни к чему. Соловьёв задержался у своего ведомого, проверил, как тот застегнул шлемофон, и сам подтянул ему ремень под подбородком. Никакой речи перед боем не получилось. Восемь лётчиков получили высоту противника, направление и задачу; остальное решалось уже не словами.

На стоянке уже запускали моторы. Хромов забрался в кабину, защёлкнул ремни и, пока моторист прокручивал винт, ещё раз свистнул — тот же короткий обрывок без начала и конца. Я слышал его сквозь кашель соседнего двигателя. Потом винт схватил воздух, звук пропал.

* * *

Нас вывели под противника поздно.

Пока набирали, стрелка высотомера ползла исправно, но слишком медленно. Земля отступала, река становилась жестяной полосой, а цель уже висела впереди и выше: строй двухмоторных машин, растянутый над западным краем рубежа. Над ним, там, где солнце выбеливало небо, время от времени вспыхивали крылья прикрытия.

Я насчитал две четвёрки и бросил. Между ними могли идти ещё машины, скрытые блеском. Точного числа не требовалось, чтобы понять главное: высота была у них.

Мы поднимались четырьмя парами. Дёмин шёл выше и впереди, Соловьёв держал справа, ещё одна пара — за ним. Хромов висел у меня сзади и справа, не прилипая, но и не отпуская дальше условленного. После переправы он больше не угадывал, куда я поверну. Смотрел и ждал движения машины.

Немцы не спустились нам навстречу. Бомбардировщики продолжали к рубежу, а истребители сохраняли запас сверху. Это могло быть заранее рассчитано, могло оказаться обычной работой прикрытия. Из моей кабины чужого замысла видно не было. Было видно только, что до бомбардировщиков мы ещё не добрались, а нас уже могли бить.

Дёмин качнул крыльями: вижу.

Первая немецкая пара сорвалась сверху почти сразу. Не нырнула в середину нашего строя — прошла по краю, дала короткую очередь по Соловьёву с ведомым и на скорости снова полезла вверх. Соловьёв довернул вслед лишь настолько, чтобы провести огнём, и вернул машину. Всё правильно. Терпеливо. Так он и летал.