Я выпустил шасси. Полоса была занята поперёк, садиться приходилось с краю, по траве. Дёмин прошёл надо мной, качнул крыльями и остался ждать остальных. Я коснулся земли, удержал машину от разворота, вырулил к стоянке и только там выключил зажигание. Пока винт дёргался перед глазами, я уже отстёгивал ремни.

Через поле бежалось долго. С каждым шагом казалось, что за спиной сейчас ударит и обдаст жаром, но взрыва не было. Горели моторный отсек, краска, бензин на земле. Брезент на капоте почернел, один моторист сбивал с него огонь лопатой песка.

Хромова успели вынуть из открытой кабины. Лунин с мотористом подняли его под спину и колени, перевалили через откидной борт и положили на расстеленный чехол. Лётный комбинезон на груди и левом плече обгорел; там, где ткань пристала, её не трогали. На лице блестела копоть. Он дышал — редко, с хрипом.

От санитарной машины подбежала женщина в выцветшей пилотке. Тяжёлая, немолодая, с серыми волосами, выбившимися из-под пилотки. Все называли её Осиповной; фамилию я тогда не знал.

Она присела возле Петьки, приложила пальцы к шее, заглянула ему в рот.

— Носилки сюда. Живо. Лицо не трите. Прилипшее не отдирать.

Я потянулся к Хромову.

— За этот край берись, лётчик. Ровно держи.

Носилки подали со второй попытки. Один ремень зацепился за обломок крыла, Осиповна отшвырнула его сапогом и сама взялась у изголовья. Мы подняли Петьку. Он застонал один раз, совсем тихо, и больше не издал ни звука.

Мимо нас бежали к машинам вернувшиеся лётчики. Их было четверо. Повреждённого ведомого Соловьёва вели под руки; по щеке у него текла кровь, но шёл он сам. Со мной и Хромовым — шестеро. Дёмин ещё не сел. Соловьёва не было.

Я увидел это, сосчитал и продолжил нести. Сейчас у меня было четыре ручки носилок, сапоги Осиповны впереди и дверь санитарной избы. Этого хватало до следующего шага.

* * *

В избе стояли четыре топчана и один стол, застеленный кипячёным полотном. На двух топчанах лежали раненые с перевязанными головами; третьего держали для тех, кого привозили с поля. Хромова положили на стол.

Полковой врач прибежал вслед за нами, ещё застёгивая гимнастёрку. Осиповна уже ножницами срезала свободные клочья комбинезона. То, что прилипло к коже, оставляла на месте. Врач осмотрел лицо, грудь, руки, выслушал дыхание и коротко велел готовить сухие повязки и укол. Потом спросил, сколько Петька пробыл в огне.

— Не знаю, — ответил я. — После остановки меньше минуты. До того горело из-под капота.

— Сознание терял?

— В воздухе отвечал. Потом не отвечал.

Это были нужные ему сведения. Всё остальное — жёлтый кок, недоведённый разворот, открытый сектор — в избе ничего не меняло.