Заход. Ещё заход. Я потерял им счёт. Небо было их, и они не торопились. Работали поле спокойно, по неподвижной цели. Кто-то из наших добежал до зенитного пулемёта на краю стоянки. Бил короткими злыми очередями в белый свет. Его накрыли следующим заходом. Пулемёт замолчал.

Пахло горелой краской, горелой резиной и ещё чем-то сладковатым и тяжёлым, от чего сводило горло, — тем, чем тянет, когда горит не только машина. Дым стлался низко, по траве, и в нём, спотыкаясь и кашляя, метались тёмные согнутые фигуры. Я вжимался лицом в мокрую землю, вдыхал её холод пополам с гарью и ждал, когда это кончится, — как ждёт всякий, кому нечем ответить. А ответить было нечем. Своё небо лежало на земле и догорало ровным рядком, как его и поставили.

Рядом со мной в канаву свалился мальчишка в замасленной робе — оружейник, лет семнадцати, с круглым белым лицом и чёрными от работы руками. Он вжимался в землю и мелко, часто крестился, и губы его двигались беззвучно. Я придавил его за плечо к земле. Чтоб не вскочил: вскакивают и бегут как раз под очередь. Он глянул на меня дикими глазами и затих.

— Там ленты, — выговорил он, когда шум первого захода отвалил к лесу. — В ящике. Я не унёс.

— Живой?

— Чего?

— Руки, ноги целы?

Он ощупал себя, будто вопрос требовал проверки. На рукаве темнела кровь, но ткань была рассечена осколком поверх кожи, неглубоко.

— Целы.

— Вот и неси их отсюда. Ленты потом.

— С меня спросят.

— Если встанешь — не с кого будет спрашивать.

Он посмотрел туда, где среди огня рвались патроны. В каждом разрыве погибала его работа, и это было ему понятнее собственной смерти. Я знал такой взгляд: человек ещё не испугался за себя, потому что не успел отделить себя от дела.

Над лесом разворачивалась следующая пара. Я втянул его ниже в канаву и накрыл голову его же руками.

— Когда пройдут, ползёшь к кухне. Там низина. По открытому не беги.

— А вы?

— А я следом.

Я соврал. Уже видел дежурную машину у дальнего края и человека, который пытался до неё добраться.

Вторая волна прошла низко, разом. Накрыла поле тенью и рёвом. Я всем чужим нутром ощутил, каково это — быть под работающей авиацией. Внизу. Без единого своего самолёта в небе. Земля вздрагивала, как живая. Где-то рвались собственные, не успевшие взлететь боекомплекты — глухо, изнутри машин, — и от каждого такого разрыва по стоянке катилась новая волна жара. За дальней палаткой двое волокли под руки третьего; он загребал ногами по траве и всё порывался идти сам, и не выходило, и голова его моталась из стороны в сторону. Мальчишка-оружейник рядом дёрнулся встать — к своим, к машинам, к работе, которой его только вчера выучили и которая горела теперь у него на глазах. Я снова придавил его к земле. Рано. Ещё рано. Он не понимал, до чего просто тут погибнуть и до чего нечем помочь. Я понимал. Ещё одно бесполезное знание, доставшееся даром.