— Ну так что?

— Эм… Да. — Он быстро кивает. — Лимузин вас ожидает. Я сообщу водителю, что вы скоро выйдете.

Схватив пиджак со стоящего рядом кожаного кресла, я направляюсь к выходу из самолета, но замираю на верхней площадке трапа. В этот ранний утренний час пригородный пейзаж выглядит серым и унылым. Окружающие небольшой частный аэродром голые ветви деревьев тянутся к небу, словно скрюченные пальцы, жаждущие тепла. Я никогда не любил Чикаго с его вечными ветрами и задымленным воздухом, особенно поздней осенью и зимой. К несчастью, этот хитрый русский ублюдок выбрал для сегодняшней встречи с глазу на глаз свой собственный задний двор.

Пока я спускаюсь по трапу и иду к машине, в кармане звонит телефон.

— Мы обнаружили источник утечки списка, — докладывает Брамс. — Это наш менеджер автопарка.

— Учитывая, что я не слышу, как он захлебывается собственной кровью и умоляет о пощаде, смею предположить, что сейчас последует какое-то «но».

— Он исчез. Его домовладелец сказал, что неделю назад тот уехал на работу и с тех пор не возвращался. В отделе кадров сообщили, что в тот же день он взял больничный. Якобы аппендицит.

Я сажусь в салон лимузина.

— Дай знать, когда найдешь его. А я пока посмотрю, сможет ли Петров пролить свет на эту ситуацию.

Дорога до ночного клуба, принадлежащего Братве, занимает почти час. Все это время я анализирую прошлые утечки информации и нарушения безопасности, которые у нас случались. Особенно с тех пор, как началось все это дерьмо с текстовыми сообщениями. Список автомобильных номеров стал самым крупным проколом на сегодняшний день. Были и другие случаи саботажа, и все они на первый взгляд казались никак не связанными с какой-то конкретной сферой нашей деятельности. А это означало, что список потенциальных виновников был огромным. Этот последний инцидент доказал, что крыса завелась внутри компании. И все же меня не покидает ощущение, что здесь замешан не один человек, и вся эта чертовщина как-то связана между собой.

Я лезу в карман пиджака, достаю остатки печенья и перебираю пальцами целлофановый сверток. Уже давно внутри этой обертки не осталось ничего, кроме крошек. Тем не менее я продолжаю повсюду таскать ее с собой. Чувствую себя из-за этого полным идиотом, но не могу заставить себя выбросить. Физический контакт со свертком словно притупляет пульсирующую боль в виске. В этом нет никакого смысла. Это ведь не какое-то там колдовство. Не магия. Я без понятия, как это работает. Просто факт, и единственная отличительная черта этой вещицы — ее прежняя владелица. Так что интуиция подсказывает мне: облегчение приносит вовсе не раскрошившееся домашнее печенье в куске пластика. Дело в ней.