— Нет, — сказала я. — Ты отдашь тубу Ларсу. Вскроете вместе, при мне и при Марте. Если подпись поддельная, Ларс увидит первым. Если настоящая, малый совет узнает, что Маркус Дейн продал реестр имен дому Вейсс. В обоих случаях это уже не твоя вина. Это его.

Роан смотрел на меня долго, и я видела, как у него на скулах проступила бледность. Он не ожидал, что я буду его спасать. Я и не собиралась. Я спасала детей, а его спасло то же решение, потому что иначе дети остались бы без свидетеля.

— Хорошо, — сказал он. — К полудню. Я поеду с тобой.

Я кивнула и поставила чайник. В печке потрескивали угли. Нора все еще плакала, но уже тише, держа Олли за руку. У мальчика на запястье подсыхала мазь, и я знала, что к полудню ожог отойдет еще на палец от сердца. Имя держало.

Чайник зашумел, пар потянулся к потолку, оседая на закопченных балках мелкими каплями. Я сняла его с крюка, разлила по чашкам. Кипяток ударил в лицо запахом полыни и сушеного шиповника. Нора взяла чашку двумя руками, запястья дрожали. Олли прижался к ее боку и не отпускал, и я впервые подумала, что этот мальчик, может быть, помнит больше, чем говорит.

Роан сидел напротив и пил молча. Он держал чашку левой рукой, а правой все еще касался кармана рубашки, где лежал его платок с чужими духами. Я промолчала.

— Мне нужно в подвал, — сказала я. — За коробкой с браслетами. Я хочу показать Норе узор, который совпадает с ожогом ее сына.

Роан поставил чашку.

— Я понесу.

— Я сама. Там скрипкая лестница и узкий лаз. Не хочу, чтобы ты свернул себе шею в моем подвале до полудня.

Он усмехнулся, коротко и криво. Я отвернулась, чтобы он не заметил, как у меня дернулась бровь.

Я спустилась в подвал, зажгла огарок свечи и отодвинула люк. В углу стоял сундук, обитый жестью, с тусклой нашлепкой герба дома Вейн. Я достала тряпицу, развернула и пересчитала браслеты. Одиннадцать целых, двенадцатый сломанный. Тот, что с еловой ветвью, звездой и тремя точками, я положила отдельно, в карман передника. Когда поднялась, в кухне пахло свежим хлебом, и Нора уже не плакала. Она стояла у печки и месила тесто, на лице та сосредоточенная ярость, с которой пекут хлеб женщины, которым не на кого больше положиться.

Я выложила браслет на стол. Нора подошла, вытерла руки и взяла его. Лицо стало белым.

— Это его, — сказала она. — Ларри носил такой же. Ему было три, когда его привезли. Он спал в этой штуке, не снимая. Я думала, это простое украшение, медное, на счастье.

— На счастье, — повторила я. — Только это не украшение. Это его имя, выбитое в металле. Без него он не заговорит, пока я не верну ему имя другим способом. А способ только один, и ты его уже видела.