Роан кашлянул. Я повернулась к нему. Он стоял у стены, на скулах проступила бледность, голос был ровный.

— Покажи ей мой, — сказал он. — Пусть знает.

Я достала из кармана второй браслет, тот, что упал со стола в ночь, когда я провела пальцем по ожогу у него на спине. Еловая ветвь, звезда, три точки, последняя точка стерта. Нора посмотрела на браслет, потом на Роана, потом на меня.

— Это чей? — спросила она.

— Его, — сказала я. — У него на спине ожог такой же формы. Он сам мне показал.

Нора отступила от стола. Марта перекрестилась и пробормотала что-то про святую воду. Олли подошел к столу, взял браслет с еловой ветвью и надел на запястье Норы, поверх рукава. Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах то, что бывает у детей, когда они впервые пробуют мед вместо горечи.

— Не надо, — сказала Нора. — Он маленький, уронит.

— Не уронит, — сказала я. — Он помнит, как его носил.

Олли кивнул и отошел к двери. На лице та же стыдливая улыбка, что и утром, когда я положила ему руку на затылок. Я чувствовала, как у меня сжимается горло. Не сейчас. До полудня три часа, а в тубе лежит чья-то поддельная подпись, и Ларс Вельт вот-вот принесет мне либо правду, либо новую ложь.

Я взяла чашку, допила чай и поставила в раковину. Роан смотрел на меня, и я поймала его взгляд. В нем не было ни жалости, ни расчета. Просто внимание человека, который понимает, что ему предстоит сделать то, от чего нельзя отступить.

— Поедешь со мной к воротам, — сказала я. — Когда приедет Ларс.

— Поеду.

Я кивнула и пошла в сени. За спиной Марта гремела противнями, Нора месила тесто, а Олли стоял у двери и держал браслет матери на ее рукаве, как будто боялся, что он исчезнет, если он отпустит.

К полудню у ворот стоял Ларс Вельт, лицо серое, как у человека, который всю ночь читал чужие письма. Лошадь под ним переступала ногами, на крупе блестела пена, хотя от приюта до города всего ничего. Значит, гнал.

Я вышла на крыльцо, и за мной Роан, уже без печати на груди, в простой рубашке с чужой вышивкой на воротнике. Ларс скользнул по нему глазами, заметил пустое место на цепи, ничего не сказал. Слез, привязал повод к столбу и достал из седельной сумки продолговатый кожаный футляр.

— Подпись настоящая, — сказал он вместо приветствия. — Я сравнил с реестром за позапрошлый год. Почерк Маркуса, завитки те же, кляксу он поставил на ту же букву. Свидетели не нужны, я снял копию. Оригинал у меня.

Я взяла футляр, раскрыла. На свету блеснул лист с гербовой печатью палаты опеки. Внизу, под коротким текстом о передаче реестра, стояла размашистая подпись Маркуса Дейна. Рядом, мелким почерком, приписка: «По согласованию с поверенным дома Вейсс, список детей в количестве семи имен передать с приложением браслетов».