Допила чай, вымыла кружку, повесила фартук на гвоздь и пошла наверх. Мне нужно было перевязать себе руку заново, и я знала, что в сундучке остался кусок холстины. Достала его, разорвала на полосы, и в этот момент в дверь снова постучали. Я сказала «войдите», и вошел Роан. Он молча прошел ко мне, сел рядом на кровать, и я подала ему бинт. Он перевязал мне руку, не спрашивая разрешения, и его пальцы задержались на моем запястье на секунду дольше, чем следовало. Я не отняла руку. Я сказала:

— Завтра к утру будет наблюдатель.

Он кивнул. На его пальцах пахло дымом и холодным металлом. Узел был аккуратный, тугой, из тех, что держатся сутки. Я знала, потому что сама так вязала бинты детям.

— Ложись, — сказал он.

— Нет, — сказала я. — Я еще не перевязала тебе спину.

Он замер, сжал челюсть. Я знала, что он не хочет. Я знала, что он не сможет мне отказать, потому что между нами был долг, который мы оба не называли вслух.

— Сними рубашку.

Он расстегнул ворот, стянул рубашку через голову и повернулся ко мне спиной.

Ожог был старый, грубый, стянувший кожу складкой. Он начинался под левой лопаткой, спускался по ребрам и терялся у поясницы. Рисунок был похож на ветвь с тремя звездами, и я сразу узнала его. Я достала из сундучка браслет с еловой ветвью, положила ему на спину, рядом с ожогом. Линии совпали.

— Это, — сказала я тихо, — твое имя.

Он не ответил. Я подняла браслет, приложила снова, убедилась. Ожог был такой же формы, как гравировка на металле. Это значило, что когда-то его имя тоже украли, что когда-то его тоже продали, что когда-то он был одним из этих детей. Я поняла, почему он не мог бросить приют. Я поняла, почему он чинил заслонку печи и носил воду, и почему его пальцы так привычно ложились на чужие ожоги.

Я достала мазь, согрела ее в ладонях и положила ему на спину. Он вздрогнул, но не отстранился. Я вела пальцами по линиям ожога, размягчая кожу, и чувствовала, как под моими руками мелко подрагивают его мышцы.

— Больно? — спросила я.

— Нет, — ответил он.

Я знала, что врет, но спорить не стала. Закрыла глаза, положила ладонь на центр ожога и выдохнула. Лечебное дыхание шло само, как вода по знакомому руслу. Под моей рукой кожа стала мягче, ожог побледнел. Я убрала руку, перевязала ожог чистой полосой, затянула узел. Он сидел неподвижно, спина ходила.

— Вот так, — сказала я.

Он натянул рубашку, не оборачиваясь. Я ждала, что он уйдет. Он не ушел. Сидел рядом со мной на кровати, и я чувствовала его плечо у своего плеча.

— Ты знала, — сказал он наконец.

— Нет, — ответила я. — Я узнала только сейчас.