— Спасибо.

Я смотрела на свои руки, на мазь, на браслет, лежащий у меня на колене.

— Завтра к утру будет наблюдатель, — повторила я.

— Я буду здесь, — ответил он.

Он встал, подошел к двери, остановился. Я думала, он скажет что-то. Он не сказал. Вышел, и я услышала его шаги по лестнице, и потом в доме стало тихо. Я сидела на кровати, держала браслет и понимала, что спать не смогу.

Браслет жег мне колено сквозь ткань юбки. Я перевернула его в пальцах, прочитала гравировку: три звезды, еловая ветвь, три точки. Имя, которое я не имела права произносить, пока рядом нет инспектора с печатью. И тот же самый рисунок теперь отпечатан у него на спине, под левой лопаткой.

Я встала, подошла к окну. За стеклом было пусто, только фонарь на углу, его свет лежал на мокрой мостовой желтой полосой. Где-то внизу скрипнула телега, лошадь всхрапнула. Я прижала ладонь к стеклу. Оно было холодное и пахло дождем.

Я спустилась вниз. В кухне горела одна свеча, на столе стояла кружка с остывшим отваром, и Нора сидела на лавке, обхватив руками чашку. Она не спала. Она ждала меня.

— У тебя кровь на рукаве, — сказала она вместо приветствия.

Я посмотрела на свой рукав. На нем было темное пятно.

— Это не моя, — сказала я. — Это мазь.

Она кивнула. Я села рядом, налила себе отвару из котла, он был слишком горький, и я выпила его без сахара.

— Я видела, как он выходил от тебя, — сказала Нора.

— Он приходил перевязать мне руку, — сказала я.

Она посмотрела на мою руку. Бинт был аккуратный, тугой.

— Аккуратно вяжет, — сказала она.

Я промолчала. Потом она сказала:

— Я показала ему ожог. На ключице.

Я поставила кружку.

— Показала зачем?

— Затем, что у меня больше нет сил прятать. Он инспектор. Пусть смотрит.

Я поняла, что она боится. Не его. Того, что будет потом, когда он посмотрит и запишет.

— Завтра к утру будет наблюдатель, — сказала я.

Она вздрогнула.

— Королевский. Роан подписал требование.

Она закрыла лицо руками. Я ждала. Потом она убрала руки и сказала:

— Если придет наблюдатель, дом заберут под опеку палаты.

— На время, — сказала я. — Пока идет разбирательство.

— Я знаю, что такое опека палаты. Я через нее прошла с Эйданом. Нас записали как бродяжек, потом как незаконнорожденных, потом как приемных, и каждый раз мы теряли комнату, вещи, имя.

Я посмотрела на нее. На ключицу, где под рубашкой прятался ожог с еловой ветвью.

— Этого не случится, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у меня есть расписка, показания мастера и подпись инспектора. Этого хватит, чтобы палата не посмела забрать детей.

Она смотрела на меня, и я видела, что она хочет поверить, но не может. Слишком много обещаний она видела, и все они рассыпались в пыль.