Благоговейный гул заполнил комнату. Тина широко перекрестилась. Кэрол, естественно, расплакалась. Кеста подумала о Поле Мози и всех тех людях, что погибли, пытаясь спасти его. Майкл еще крепче сжал ее руку. Кеста ответила на пожатие. Они оба знали, что будет дальше. Он поерзал на стуле, слегка поворачиваясь к ней, словно желая заслонить ее щитом, смягчить удар. Тим сделал бы то же самое, подумала она, дал бы ей почувствовать, что, с чем бы ей ни пришлось столкнуться, на него можно положиться и он станет ее броней, в которую она облачится для боя. Кеста тяжело сглотнула, но не дрогнула, не закрыла глаза и не растворилась в своих мыслях, хотя и хотела бы. Доктор Уоллинг наблюдала за ней: ее невидимая психологическая антенна ощупывала воздух и катышки ангорской шерсти в поисках сигнала, что можно смело идти дальше.

– Кеста, – прошептала она, – Кеста, от имени всей нашей группы скажу: мы очень рады, что вы снова с нами.

К удивлению Кесты, другие закивали и что-то забормотали в знак согласия. Глядя на нее, они неистово моргали своими округлившимися, увлажнившимися глазами – полными поддержки, ободрения и симпатии, – признавая некое их с ней родство, принимая ее обратно в свое безрадостное братство. Майкл наклонился к ней. Он выдохнул: «Я говорил, что все будет в порядке » – ей в ухо, хотя он ничего такого не говорил – вообще не сказал ни слова, просто принес ей чай и держал ее за руку, заполняя пустоту примирением.

Кесте хотелось расплакаться и закричать, но ведь невозможно плакать и кричать вечно, правда? Статистический анализ ее поведения за последний год неопровержимо доказывал, что повторение таких безумных паттернов совершенно нежизнеспособно. Обстоятельства все равно навсегда изменились. Жизнь была экспериментом, который она не могла контролировать – и не надо было пытаться это делать. Теперь настало время принятия или, по крайней мере, чего-то похожего.

Внезапный луч света пробился сквозь окна зала собраний ГПЗА, опаляя ноги Кесты, ее руку и руку Майкла. Они жгли ее – и этот свет, и все, что он демонстрировал собравшимся: то немногое, что от нее осталось, ее саму – изнуренную, истощенную, посеревшую по сравнению с тем, какой она была раньше, с явным дефицитом плоти, туго натянувшейся на ключицах.

Ужас, который она перенесла – ее воспоминания, ее утрата, – оставил на ней рубцы. Эти отметины по-прежнему багровели, заштопанные чем-то вроде статического электричества, готовые в любой момент вспыхнуть и взорваться, если кто-то надавит на них слишком сильно. Все это оказалось слишком напряженным, слишком. И всегда таким будет, в этом-то все и дело. Сердечная боль длится вечно.