— Пошли, — говорю и с тычка жопой на газон паркуюсь.
Бабка с лавки зыркает на меня по-сучьи и губами шамкает: мол, как посмел, сука. А хули еще делать, если в этой трущобе паркинга нихера нет и единственное свободное место — под ржавой шахой на спущенных колесах.
Выходим с ней и гуськом топаем к крыльцу. Она пока в сумке копается, я на ее жопу пялюсь. Юбка рабочая облепила ее, как гондон, так что хер мимо пройдешь. Если бы не ситуация с маманей, я бы уже на этаже с голодухи ей засадил. Я-то в командировке только-только во вкус стал входить, как мы посрались. Гештальт по ебле ни разу не закрыт.
Она к замку таблетку прижимает и кивает мне, мол, проходи. Подъезд один в один, как в моем детстве — такой же, сука, убогий. Ступени бетонные огрызками, местами даже арматура торчит, и стены цвета зеленки, как будто другого нихуя в природе не существует. Еще радиаторы гармошкой с облупившейся краской и рамы ссохшиеся, через которые ветер хуячит. Тут прямо спецом всё заточено, чтобы через два пролета полным говном себя почувствовать. Поднимаешься, и прямо, сука, чуешь вонь безнадеги.
Ладно хоть квартира у нее невысоко оказывается и дверь стоит нормальная. А то прямо тошно стало и сразу хочется ее обратно в тачку затолкать.
— У нас, конечно, не так красиво, как у тебя, — говорит перед тем, как свет врубить.
Внутри — как я и думал — нихуя пиздатого. Прихожая, как собачья конура, и даже подстилка под ноги лежит в тему. Мебель дешманская, двери из картонки. Из плюсов — чисто кругом и пахнет приятно. Съебаться всё еще охота, но не так быстро.
Бля-я-я… И реально ведь так люди живут. Две комнаты, как коробки, полы линолеумные и потолки башку подпирают. Если бы я нихуя не добился и пришлось в таком говне жить, я бы точно бабки пошел пиздить.
— А там что? — на дверь закрытую киваю.
— Это мамина комната, — улыбается слабо. — Посмотреть хочешь?
— Не, — говорю. — Кофе есть у тебя?
— Найду. Пойдем на кухню.
Вроде и не так уж у них хуево: ремонт свежий, мебель тоже. Но всё какое-то, сука, колхозное. Вот, блядь, один в один как та железка у нее на пальце, которую она, кстати, больше не носит. Хочется выдрать и выкинуть нахер.
— У меня кофе в турке, — пакетом передо мной трясет. — Тебе подойдет?
Я смотрю, как она у плиты суетится: конфорку врубает, рукой херачит по помпе, чтобы воду питьевую в чайник налить… И опять чую, как протест встает у меня. Потому что нехер ей делать в этой квартире с клеенкой на столе и старухами-кошатницами. Маманю на ноги надо поставить и выдергивать Эмму отсюда.
Она еще что-то про продажу хаты заикалась, чтобы часть бабок на пересадку перекрыть. Да за этот отстойник от силы лепешек пять дадут. Да и кому нужна эта коробка? Здесь на одного места еле-еле. Вот пусть маманя, как оклемается, тут одна и живет.