— Кость, ты, что ль? — слышу знакомый шепелявый голос. — Это Паша. Бригадир. Помнишь такого?
— Паша-хомяк, — на автомате выговариваю я, глядя, как дворники хуярят по стеклу туда-сюда. — Когда на склады менты нагрянули, ты на Зелёного стрелки перевёл, и он потом полгода в малолетке сидел.
— Вот, ты вспомнил. Но не об этом звоню. Короче, это… — он начинает нервно пыхтеть. — Палыча приняли. Менты в игровую нагрянули и увели.
Пальцы стискивают руль со всей дури, аж кости гудят.
— По какому поводу?
— Глухаря подняли какого-то. Сейчас в СИЗО он. Адвокат там же, на рогах.
— Созванивались? Что говорит?
— Говорит, что пока всё хуёво. Если подтвердится, Палычу путь на Чёрный Дельфин.
Скрипнув зубами, я завожу двигатель. Башка ватная.
Бате светит поездка на Чёрный Дельфин, что означает пожизненное.
20
Шесть дней спустя
Паркуюсь в двух кварталах от СИЗО, потому что по пятницам там как обычно народу херова туча — помню ещё по первой батиной ходке. Встанешь поближе — тачек в жопу набьётся так, что до вечера хер выйдешь.
В три затяжки раздавливаю сигарету, пихаю в пиджак тридцатку для вертухаев. В списках посетителей меня нет, в компьютер не вбивали. Зайду как «адвокат из другого региона», с пометкой, что на особом контроле. За бабки здесь практически любой каприз — почти как на свободе.
У входа в СИЗО уже навалила толпа: бабы с передачками, мужики с корочками и пара кислых ментовских рож. Сразу пиздую к служебному входу, где меня должны встречать.
— Константин Викторович? — буркает коренастый мент с бычьей шеей.
— Я.
— Пройдемте.
Топаем через служебные коридоры. Камеры в некоторых местах отключены, провода болтаются. У них тут отлаженная система.
Меня заводят в комнату для свиданий — не такую, где леваков снюхивают, а в нормальную. Здесь стулья мягкие и даже чайник есть. Я, ясен хер, заплатил, чтобы не сидеть как собаки через перегородку.
— Ждите, — гавкает бык, видать, чтобы не расслаблялся. — Скоро приведут.
Прикуриваю сигарету, пепел стряхиваю в пустую кружку. СИЗО — это, конечно, пиздец. Я бы точно на шнурках вздернулся, чем хотя бы месяц вот так жить.
Минут через семь заводят его. Батя не в робе, а в гражданке — джинсы, свитер, куртка накинута на плечи. Обувь только сняли — на ногах тапки резиновые.
Бычий конвой заводит его, отстёгивает браслеты и молча съёбывается. По батиной статье такой роскоши обычно не светит, но бабки и звонки, куда надо, решают.
Молча пялится на меня, потом подходит к столу и садится. Трёт ссадины от наручников, сгребает мою пачку и запихивает в рот сигарету. Осунулся он. За неделю всё, что после откидки набрал, скинул. Только унитазы белые всё так же беспонтово сверкают.