Потом я смотрю на свой мокрый живот, на дурацкую надпись «Пивозавр», сиротливо обтянувшую мои кубики пресса, на помятый томатный куст. И чувствую, как внутри лопается этот вечный, тугой узел напряжения, который я носил в себе последние несколько лет в Москве.
Я коротко хмыкаю. Потом качаю головой. И сам не замечаю, как начинаю смеяться вместе с ней — сначала тихо, а потом в голос, до боли в животе.
— Ну ты и неуклюжий, босс! — сквозь слезы выкрикивает Полина, вытирая глаза. — Тебе только контракты подписывать, к технике тебя вообще подпускать нельзя!
— Это был незапланированный тест-драйв вашей лейки, — отзываюсь я, смахивая воду с ресниц и улыбаясь так открыто, как не улыбался, кажется, со времен студенчества. И в этот момент, глядя на её сияющее лицо, я ловко ловлю себя на мысли, что этот её смех… пожалуй, лучшее, что я слышал за этот год.
17. Полина
К двум часам дня солнце раскаляет воздух до максимума. Мой гнев на уничтоженный салат окончательно растаял после водных процедур Громова. Всё-таки есть в этом суровом бизнесмене что-то… живое. Человеческое. Когда он смеялся посреди грядок, мокрый и растрепанный, он на секунду перестал быть безжалостной акулой из Сити, превратившись в обычного, чертовски обаятельного парня.
— Так, Пивозавр, шабаш, — командую я, выходя на крыльцо веранды. — Обед. Если мы тебя уморим голодом, твой Марк приедет сюда с ОМОНом, а мне лишние проблемы на ферме не нужны. Живо мыть руки.
Максим, который к этому моменту упрямо долил-таки всю грядку (уже аккуратно, без фонтанов), облегченно ставит медную лейку на траву. На его лице читается неподдельная гордость человека, совершившего как минимум полет в космос.
Через десять минут мы сидим друг напротив друга за деревянным столом на веранде. На этот раз никакого парного молока — я сжалилась над его городским желудком. Вместо этого на столе исходит паром огромная миска с молодой отварной картошечкой, щедро посыпанной свежим укропом и политой ароматным подсолнечным маслом, тарелка с малосольными огурцами прямо из кадушки и пышный домашний хлеб.
Громов смотрит на эту простую еду так, будто перед ним дегустационное меню в ресторане со звездами Мишлен. Он осторожно берет вилку, накалывает дымящуюся картофелину и отправляет в рот.
Я замираю, с интересом наблюдая за его реакцией. Максим прикрывает глаза. Его лицо разглаживается, а на губах появляется блаженная улыбка.
— Ну как? — не удерживаюсь я. — Не фуа-гра, конечно…
— Это… потрясающе, — искренне говорит он, открывая глаза и переводя на меня удивительно теплый взгляд. — Полина, я серьезно. Я уже забыл, когда в последний раз ел еду, у которой есть вкус. В Москве всё пластиковое. Доставки, бизнес-ланчи, рестораны, где тебе приносят три капли соуса на огромной тарелке за безумные деньги. А здесь… здесь картошка пахнет картошкой.