Я застываю. Она мне отказывает? Девчонка в заляпанных кедах только что проигнорировала сумму, за которую половина этого района готова работать неделю?
— Вы издеваетесь? — мой тон теплеет на пару градусов ниже нуля. — Я не собираюсь здесь торговаться. Мне нужно на ферму «Дедушкин сад». У меня там встреча с владелицей. От этого зависит судьба крупного инвестиционного проекта. Если вы сейчас же не прицепите свой трос, я…
— Что вы? — перебивает она меня, безмятежно хлопая ресницами. — Подадите на меня в суд? Вызовете эвакуатор из Москвы? Напишете жалобу в Спортлото? Удачи. Связи здесь нет, а эвакуатор доберется сюда примерно к следующему вторнику. Если, конечно, не застрянет рядом с вами.
Она разворачивается, собираясь запрыгнуть обратно в свою грохочущую кабину.
Внутри меня щелкает какой-то тумблер. Паника смешивается с упрямством. Я, Максим Громов, человек, который вел переговоры с министрами и закрывал сделки на миллиарды, сейчас останусь один посреди глухого поля из-за собственной гордости?
— Стойте! — рявкаю я, делая шаг вперед и тут же глубже проваливаясь в грязь. — Ладно. Чего вы хотите?
Девица останавливается, держась за поручень трактора, и медленно оборачивается. В её глазах вспыхивает странный, торжествующий огонек, от которого мне почему-то становится не по себе.
— О, так мы уже умеем договариваться? — мурлычет она. — Мне не нужны твои деньги, городской. Мне нужна помощь. У меня на ферме сеялка разгружаться сама не будет, а спина у Михалыча болит. Поможешь перетащить мешки — я вытащу твою ласточку. Идёт?
Я смотрю на свои руки с идеальным маникюром. Смотрю на месиво под ногами. Помочь? Таскать мешки?
Если Марк узнает об этом, я его уволю. Если об этом узнают инвесторы, акции «Вектора» рухнут. Но выбора, кажется, у меня нет.
— Идёт, — процеживаю я сквозь зубы. — Цепляйте свой чертов трос.
5. Полина
Наблюдать за тем, как грозный столичный босс пытается сохранить королевскую осанку, шагая по лужам в испорченных туфлях, — это лучшее зрелище в моей жизни. Пожалуй, ради такого стоило родиться и остаться жить в деревне.
Я ловко набрасываю петлю видавшего виды троса на крюк его низкого глянцевого спорткара. Мой «Беларус» натужно ревет, выпускает в безоблачное небо струю кашляющего дыма, но свое дело знает.
Натяжение, короткий рывок, протяжный чавкающий звук — и элитный автопром нехотя вылезает из глиняного плена на относительную сушь проселочной дороги.
Максим Владимирович Громов в этот момент выглядит как памятник самому себе. Он стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрит на комья грязи, налипшие на крылья его машины, с такой скорбью, будто хоронит любимого родственника.