— Сначала не с советом, а с делом, — я положила на стол мешочек. — Это тебе. Овсяная мука.

Он удивленно хмыкнул:

— Кашу варить?

— Нет. Руки мыть, — я взяла горсть муки, показала ему. — Заваришь кипятком, помешаешь, пока слизь не пойдет. И мой этим руки, когда от рыбы отойдешь. Не щелоком! Видишь же, от щелока кожа трескается, как старый пергамент.

Элайджа скептически посмотрел на муку, потом на свои ладони.

— Слизь… — пробормотал он. — Мыться слизью… Брось, Аннушка, некогда мне с этими бабьими штуками возиться.

Я поняла, что словами его не проймешь. Этот человек верил только в то, что мог пощупать и проверить сам.

— Ладно, — вздохнула я с видом оскорбленной знахарки. — Тогда давай я тебе прямо сейчас покажу. У тебя кипяток есть?

Он недоуменно кивнул в сторону очага, где на углях стоял небольшой котелок. Я не стала ждать разрешения, зачерпнула муки в глиняную кружку, которую нашла на полке, и, аккуратно помешивая палочкой, залила кипятком. Через пару минут содержимое кружки превратилось в однородную сероватую массу, похожую на кисель.

— Вот, — я протянула кружку Элайдже. — Понюхай. Ничем не воняет, не щиплет. Теперь давай свои лапы.

Он нехотя протянул руки. Я зачерпнула немного теплой овсяной слизи и стала втирать ему в кожу, особенно в самые воспаленные места вокруг трещин.

— Видишь? Не больно? А щелоком бы уже огнем горело.

Он молча наблюдал, как его грязные, пропахшие рыбой руки покрываются странной скользкой пленкой. Потом я подала ему тряпицу, смоченную в чистой воде.

— Теперь смой. Только не три, а промокни.

Он послушно выполнил, вытирая руки. И замер, разглядывая свои ладони. Они, конечно, не стали здоровыми за один раз, но ушла та самая стянутость и жжение, которые для него стали привычным фоном.

— Ну как? — спросила я, хотя по его лицу все уже было понятно.

— Чудно… — прошептал он, сгибая и разгибая пальцы. — И впрямь… легче. Не жжет.

— Вот видишь, — я с торжеством поставила на прилавок глиняный горшочек. — А это – гусиный жир с добавлением ромашки, только покрепче, чем я для бабушки делала. Самому-то тебе делать некогда?

Он покачал головой, уже без прежнего скепсиса.

— Некогда.

— Вот и мажь руки толстым слоем, прежде чем за рыбу браться. Жир не даст соли и слизи въедаться в раны, будто невидимые рукавицы, а ромашка зуд снимет и воспаление. Будешь теперь делать, как я сказала?

Элайджа взял горшочек, покрутил в руках, понюхал. Пахло уже не просто жиром, а легким цветочным ароматом.

— Ладно уж, Аннушка... — на его суровом лице тронулся лед недоверия, и в глазах появился проблеск уважения. — А бабку Марту... это ты тоже... тем же самым? Чудо там какое сделала, что она слышать стала?