— Чтобы мазь не таяла и крепче держалась, — терпеливо объяснила я. — Воск создаст пленку, будет держаться на коже хоть весь день. Руки твои быстрее заживут.

Он посмотрел на свои ладони, уже не красные, а скорее розовые, затем на меня. В его взгляде читалась простая мужская логика: раз помогло вчера, значит поможет и завтра.

— Раз надо, то найду, — коротко кивнул он. — В субботу в город поеду, спрошу у торгашей.

— Спасибо, — я улыбнулась. — А пока продолжай мыться овсяной мукой и мажься тем, что есть.

Элайджа вдруг задумался, почесав заживающую тыльную сторону ладони.

— А к чему в город-то? У Гримми, пасечника, воск должен быть. Он на отшибе, у леса живет. Пчелы его давно в спячке, а сам он, кажись, дома. Вчера видел, дым из трубы шел.

Сердце у меня екнуло. Это было куда лучше, чем ждать до субботы.

— А ты к нему сходишь? Спросишь?

— Да я-то схожу, — Элайджа усмехнулся. — А вот он-то даст ли? Мужик он не злой, но себе на уме. Спросит, зачем? А что я ему скажу? Что Убогая Анна мазь какую-то волшебную варит?

Я вздохнула. Он был прав. Моя репутация «убогой дурочки» висела на мне гирей.

— Скажешь, что для тебя. Что руки болят. А я.. я просто совет дала.

— Ну, попробовать можно, — не очень уверенно согласился Элайджа. — Пойдем вместе. Ты ему сама и растолкуешь, чего тебе надо. А я.. я подкреплю.

Мы отправились к краю деревни, где избы стояли реже, а за ними уже темнел голый осенний лес. Изба пасечника Гримми была крепкой, почерневшей от времени, но опрятной. Во дворе виднелись аккуратно укрытые на зиму ульи.

Дверь нам открыла полная, встревоженная женщина с покрасневшими от бессонницы глазами.

— Элайджа? Чего нежданно?

— Здравствуй, Ильга. К Гримми можно? Дело есть.

— Какое уж тут дело... — женщина безнадежно махнула рукой. — У Свенна жар, кашель душит. Третий день. Ни отвары, ни пропаривания не помогают. Самим бы с горем справиться...

В этот момент из-за ее спины выглянул сам Гримми, мужчина лет сорока, с умными, уставшими глазами.

— Шумите тут... Чего надо, рыбак?

— Воску у тебя, Гримми, нужно. Совсем чуть-чуть, — начал Элайджа.

Пасечник нахмурился.

— Воску? Сейчас? На что он тебе?

Элайджа неуверенно кашлянул и посмотрел на меня. Я сделала шаг вперед, заставив голос звучать четко и спокойно.

— Для мази. Чтобы руки лечить. У Элайджи они от рыбы и воды сильно страдали, а теперь заживают. Нужен воск, чтобы мазь стала крепче.

Гримми смерил меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты... Анна, что ли, Мартина внучка? — спросил он, и в его голосе прозвучало недоумение. — Слыхал, тебя из реки вытащили. И будто... совсем другой стала. Говорят, даже Марта слышать начала. Это правда?