Я накинула теплое бархатное манто, подбитое соболем, недавний подарок Эдмунда, роскошный и невероятно греющий. Руки спрятала в муфту из того же бархата.

Мой муж, ожидавший меня в холле, был уже в своем теплом плаще, его лицо освещала та самая редкая улыбка, которую он щедро дарил лишь мне и Артуру.

— Готова к инспекции, леди Калдвелл? — он предложил руку.

— Как никогда, — улыбнулась я в ответ, и мы шагнули навстречу хрустящему под ногами снегу и новому дню нашей общей, такой невероятной жизни.

Воздух был морозным, колким, снег хрустел под сапогами, словно сахар. Дорога к старой сторожке, моей будущей лечебнице, уже была протоптана.

Эдмунд шел рядом, его рука в крепкой кожаной перчатке лежала на моей. Он молчал, но я чувствовала его сосредоточенность, ту самую деловую хватку, которая превращала его из аристократа в эффективного управленца.

— Ну что, доктор Калдвелл, — сказал он, наконец, останавливаясь перед крыльцом. В его голосе звучала легкая, почти мальчишеская усмешка. — Готовы принять владение?

Дверь была уже не та, что в первый раз. Старую, дубовую и скрипучую, заменили на новую, тоже дубовую, но плотно подогнанную, с прочным железным замком. Эдмунд толкнул ее, и мы вошли внутрь.

Тот запах затхлости и пыли исчез. Теперь пахло свежей сосновой древесиной, известкой и едва уловимым дымком от новых, только что сложенных печей. Пустое пространство преобразилось. Стены были выбелены до ослепительной белизны. В большой комнате, предназначенной для приема, стояли простые, но прочные столы и скамьи, а вдоль стен тянулись полки, пока еще пустующие.

— Посмотри сюда, — Эдмунд повел меня в соседнее помещение.

Он распахнул дверь в самую светлую комнату, с огромным окном, выходящим в лес. Посередине стоял стол, сбитый из толстых досок, его поверхность была тщательно отшлифована и выскоблена до бледного, почти медицинского блеска.

— Операционная, — выдохнула я, подходя и проводя ладонью по гладкому дереву. Холодная, безупречная поверхность. Именно такая, какая и нужна.

— По твоим чертежам, — кивнул Эдмунд. — Все полки закруглены, чтобы пыль не скапливалась. И вот здесь, — он указал на нишу в стене, где стоял небольшой очаг с кронштейном для подвешивания котла, — будет твоя стерилизационная.

От этих слов, произнесенных его уверенным баритоном, у меня на мгновение перехватило дыхание. Он сказал «стерилизационная». Не «комната для кипячения белья» и не «место у очага», а именно так, как называла ее я, забываясь в азарте наших совместных планов. Это маленькое, заимствованное слово прозвучало как самое настоящее признание: не только в моем искусстве, но и в моей странной, непонятной ему науке.