В первый же день он попытался обращаться со мной как с хрупкой фарфоровой куклой, которую нужно беречь. Но я быстро выбила эту дурь из его головы.

— Бей сильнее, — прохрипела я, вытирая кровь, стекающую из разбитой губы. — Эдмунд не будет церемониться.

Борк нахмурился, его огромные перьевые крылья нервно дернулись за спиной, но он молча кивнул.

В следующем раунде он не щадил меня. Его удары были жестокими, отточенными до автоматизма. Он сделал подсечку, и я с размаху ударилась о солому, вкусив во рту металлический привкус крови.

Борк тут же протянул руку, чтобы помочь мне подняться, его лицо выражало привычную сдержанную вежливость. Но я не взялась за его ладонь. Вместо этого я медленно поднялась сама, сплюнула кровавую слюну на камни и... улыбнулась.

Это была не улыбка леди. Это была улыбка человека, который упал на самое дно, разбился о камни, но отказался там остаться. В моих новых, небесно-голубых глазах не было ни страха, ни жалости к себе — только тихая, несгибаемая сталь. Та самая, которая не ломается, сколько бы раз её ни били.

Борк замер. Его рука повисла в воздухе. В его взгляде мелькнуло узнавание.

Он увидел во мне не сломленную аристократку и не капризную подопечную Морвена. Он увидел воина, который упал на самое дно, разбился о камни, но отказался там остаться. В моих глазах не было ни страха, ни жалости к себе — только тихая, несгибаемая сталь.

— Еще раз, — тихо сказал он. И в его голосе впервые не было жалости. Только тяжелое, мужское уважение.

С того дня между нами возникло немое взаимопонимание. Мы стали братом и сестрой по оружию — двумя калеками, которые ковали себя в горниле боли, чтобы однажды нанести ответный удар.

В перерывах между изнурительными спаррингами, когда мы сидели на краю внутреннего двора, обмотанные бинтами и истекающие потом, Борк доверил мне свою тайну. Оказалось, он — бастард одного из самых влиятельных и гордых герцогов Арканума. Отец никогда не признавал его, считая ошибкой и слабым полукровкой. Весь этот безумный порыв Борка согласиться на опасный эксперимент Морвена, его желание обрести огромные крылья и научиться летать — всё это было отчаянной, болезненной попыткой доказать высокомерному отцу, что он чего-то стоит.

Слушая его, я вдруг с поразительной ясностью поняла, что именно он увидел во мне. Он увидел во мне такого же изгоя, как и он сам. Того, кого предали свои, кого списали со счетов и бросили умирать. Того, кто выжил не благодаря ненависти, а благодаря упорному, несломленному отказу сдаваться.

Мы оба были чужими в этом мире. И именно это сделало нас по-настоящему близкими.