Он взял меня за подбородок сильно, не до боли — он слишком любил точность, чтобы оставлять следы, но достаточно, чтобы я почувствовала: ещё слово, и он сожмёт сильнее.

— Посмотри на меня.

Я посмотрела, и как же странно: ещё год назад от одного его взгляда у меня подкашивались колени. Он умел смотреть так, будто в мире больше никого не существовало, будто я — центр его внимания, его желания, его решений. Только потом я поняла страшную вещь: некоторые мужчины смотрят на женщину не потому, что видят в ней душу, а потому, что оценивают, насколько крепко держат её на поводке.

— Ты моя жена, — произнёс Влад тихо. — И пока я не решил иначе, твоя жизнь выглядит так, как удобно мне. Мы друг друга поняли?

Я медленно отвела его руку от своего лица. Это было маленькое движение, почти ничего, но я увидела, как в его глазах что-то дрогнуло — не боль, не обида, а ярость: холодная, выверенная, настоящая.

— Нет, — сказала я. — Не поняли.

В его виске дёрнулась жилка.

— Повтори.

— Я больше не хочу жить так, как удобно тебе.

Наверное, именно в эту секунду я окончательно перешла черту, потому что Влад вдруг засмеялся — тихо, безрадостно, почти восхищённо.

— Кто он?

— Что?

— Мужчина, который придал тебе храбрости. — Он обошёл меня, как хищник обходит раненую добычу, не торопясь, уверенный, что она никуда не денется. — Сама ты бы на это не решилась.

Я резко обернулась:

— Не всё в мире крутится вокруг мужчин, Влад.

— В твоём мире — всегда крутилось, — отрезал он. — Сначала вокруг отца. Потом вокруг меня. Не строй из себя ту, кем никогда не была.

Эта фраза ударила сильнее, чем пощёчина, потому что он не просто хотел унизить — он хотел обнулить меня целиком: моё усилие, мой голос, моё право вообще о чём-то говорить, сделать вид, что бунт — не мой, что я — не личность, а пустое место, в которое кто-то вложил слова. Я медленно вдохнула.

— Завтра я еду в галерею, — повторила я. — Одна.

— Нет.

— Да.

— Ты начинаешь утомлять меня, Ева.

— А ты давно перестал меня пугать.

Это была ложь: он пугал меня очень, иногда достаточно было звука его шагов в коридоре, чтобы у меня напрягалась спина. Иногда он молчал весь вечер, и это молчание душило сильнее любого крика. Иногда он касался меня так, что со стороны это выглядело бережностью, а на деле было напоминанием: ты моя. Я боялась его, но страх — это ещё не конец, а конец — это когда начинаешь считать страх нормой. А я больше не хотела считать это нормой.

Влад остановился, провёл языком по нижней губе. Только я одна в целом мире знала, что этот его жест означает не желание, а бешенство, которое он пока держит под контролем.