Алёна замолчала и потом медленно ответила:
— В том, что у них роман уже больше года. И часть денег шла ещё и на неё. Через корпоративные контракты, фальшивые услуги и PR-бюджеты.
Я перевел взгляд на Еву. Вот и ещё один нож. Казалось бы, после пощёчины, статей и суда какая разница, с кем он спал. Но есть особое унижение в том, что тебя не только ломали дома, но ещё и параллельно обкрадывали на верность, выставляя лицом семейной легенды. Ева не вскрикнула, не заплакала, не уронила папку — она только стала очень неподвижной. И я понял: вот эта новость заденет глубже, чем всё остальное, потому что это уже не про деньги — про личное, настоящее.
Глава 17 Ева
Глава 17 Ева
Я думала, что после пощёчины меня уже нечем унизить. Потом было слово отца, потом эфир, потом попытка сделать из меня нестабильную женщину под чужим влиянием. Теперь — это. Роман. Год. Деньги. Моя фамилия на фасаде его благотворительной сказки и другая женщина — внутри его настоящей жизни. Странно, но первая реакция была не ревность, не та ревность, от которой женщина задыхается, сравнивает себя, мысленно видит чужие руки на его рубашке, чужой смех у него в машине, чужие сообщения в ночи. Нет, первое, что я почувствовала, — отвращение. Как будто весь мой брак вдруг окончательно потерял даже видимость человеческой сложности и оказался просто схемой — удобной, холодной, выверенной конструкцией, где я нужна была как лицо, статус, правильная жена, а параллельно спокойно текла настоящая, скрытая от меня жизнь.
Я сидела напротив Алёны, положив ладони на стол, и заставляла себя не шевелиться, потому что если хотя бы раз сжать пальцы сильнее, начну дрожать. А дрожать при людях, которые только что принесли тебе остатки правды о муже, — слишком унизительно даже сейчас.
— Вы уверены? — спросила я. Голос прозвучал ровно — я сама не ожидала.
Алёна медленно кивнула:
— Да. Они не особо скрывались внутри своего круга. Просто всё было выстроено так, чтобы снаружи это выглядело как работа. Она вела медийные кампании, часть переговоров, репутационную стратегию. Потом начала ездить с ним в командировки. Неофициально.
Марат ничего не сказал, но я чувствовала его внимание на себе почти физически, как будто он уже понял: это тот удар, который пробивает не кожу, а достоинство.
— И вы молчали? — спросила я не ей даже, а в пустоту между нами.
Алёна опустила глаза:
— Да.
Честно, без оправданий. И именно от этой честности мне вдруг стало не легче, а тяжелее, потому что в мире оказалось слишком много людей, которые всё знали, видели, догадывались, замечали, как меня используют, как выставляют, как водят по благотворительным вечерам, пока за моей спиной течёт совсем другая жизнь. И все молчали — кто из страха, кто из выгоды, кто просто потому, что так проще. Я подняла взгляд на Алёну: