— Какую?

Марат наклонился чуть ближе, не касаясь, но настолько, что я почувствовала тепло его дыхания:

— Что трогать тебя можно было только один раз. И он уже ошибся.

У меня внутри всё сжалось не от страха, а от того, как отчаянно, опасно, невозможно правильно прозвучали эти слова. Я медленно поднялась с кровати. Между нами почти не осталось расстояния, я видела каждую тень на его лице, щетину у линии челюсти, тёмные глаза, в которых не было ни жалости, ни сомнений — только сила, гнев и сдержанность на последнем пределе.

— Марат… — выдохнула я.

Он замер весь, будто одно моё движение могло либо добить его, либо спасти. Я не знала, что делаю — правда. Может, это была слабость, может, голод по теплу, может, старая любовь, которая не умерла, а просто слишком долго лежала под завалами. Я подняла руку и коснулась пальцами его щеки — совсем легко. Но этого хватило. Он закрыл глаза на секунду, и я почувствовала, как по его телу проходит волна напряжения — не грубая, не хищная, сдержанная до боли, как у мужчины, который привык брать, но сейчас выбирает не брать, потому что я слишком хрупкая после ночи. И именно это сломало меня окончательно: не напор, не жажда, а контроль ради меня.

— Спасибо, — прошептала я.

Он открыл глаза, посмотрел на меня так, что у меня подогнулись колени:

— Не благодари меня так, Ева, — сказал он тихо и хрипло. — Я и без того держусь из последних сил.

Глава 6 Марат

Глава 6 Марат

Глава 6 Марат

Если бы она не убрала руку сама, я бы её убрал. Не потому, что не хотел, а потому что хотел слишком сильно. Её пальцы на моей щеке были почти невесомыми, но этого касания хватило, чтобы у меня внутри всё встало на дыбы. Не желание даже — желание я умею переживать спокойно, с ним проще, оно прямое, примитивное, честное. С ней всё было хуже: с ней у меня включалось не только тело, с ней включалось то, что я всегда считал для себя слабостью — необходимость быть аккуратным. Я видел, в каком она состоянии, видел расширенные зрачки, дрожь в пальцах, тонкую кожу под глазами после тяжёлой ночи. Ева сейчас была не женщиной, которую надо брать, а женщиной, которую слишком долго никто не держал бережно. И если я сейчас хотя бы на шаг перейду границу, потом сам себе не прощу.

— Не благодари меня так, — сказал я. — Я и без того держусь из последних сил.

Она замерла, в её глазах что-то вспыхнуло — не испуг, нет, скорее ударное понимание, что между нами происходит не только старое, не только давнее, не только «когда-то». Это происходит сейчас, здесь, в этой комнате, после чужого дома, чужой руки на её лице, чужой власти, от которой она только что вырвалась. И если она сделает ещё хоть полшага, у меня останется только два выхода: либо выйти самому, либо уже не останавливаться. Ева медленно опустила ладонь, но не сразу — на долю секунды её пальцы скользнули ниже, к линии моей челюсти, невинно, нечаянно, почти ничего. Только у меня от этого «почти ничего» потемнело в висках.