— Тогда запомни: если хоть раз тебе покажется, что я начинаю решать за тебя — ты скажешь это мне в лицо. Сразу. Без вежливости. Без страха обидеть. И я отступлю. Но пока ты сама не скажешь «нет», я буду давить всех остальных. Потому что они уже достаточно натоптались по тебе.

Она сглотнула, и я видел, как это попало — не ранило, не напугало, попало.

— Хорошо, — тихо произнесла она.

— Хорошо? — переспросил я. — Или ты опять соглашаешься, чтобы не спорить?

На этот раз у неё вспыхнули глаза. Вот и отлично.

— Не надо разговаривать со мной так, будто я девочка.

— Тогда перестань звучать как человек, который готов снова всех успокаивать.

— Я никого не успокаиваю!

— А это что? — кивнул я на её чашку. — Ты с утра уже извинилась передо мной, перед отцом в голове, перед миром за сам факт своего страха. Хватит.

Она резко встала, стул скрипнул по полу:

— Знаешь что? Если у тебя вместо поддержки сейчас воспитательный процесс, я лучше сама спущусь и поговорю с отцом.

Я встал следом, тоже медленно:

— Не выйдешь.

— Почему это?

— Потому что ты сейчас на взводе, он — тоже. И кончится это тем, что он надавит на твою вину, а ты снова начнёшь сомневаться.

— Может, я имею право сомневаться?

— Имеешь. Но не в момент, когда тебя пытаются продавить.

Её дыхание сбилось. Она стояла напротив, напряжённая, тонкая, злая. И, господи, как же она была прекрасна в этой злости — живая, не приглаженная, не послушная, женщина, которая только начинает вспоминать, что у неё есть клыки.

— Ты всё равно не можешь меня запереть, Марат.

— А я и не собираюсь. Я просто не дам тебе сделать глупость из чувства вины.

— Ты опять решаешь за меня!

— Нет. Я просто вижу, что ты ещё не восстановилась.

— А если я никогда не восстановлюсь так, как тебе будет удобно?

Вот это уже было не про отца и не про Влада — это было между нами. Я шагнул ближе:

— Мне не нужно удобство, Ева. Удобных женщин я бы уже давно не подпускал к своему порогу. Мне нужна ты. Даже если ты сейчас вся состоишь из шипов, страха и плохих решений.

Тишина ударила между нами слишком открыто, слишком рано, но забирать слова обратно я не собирался. Она смотрела на меня так, будто у неё в груди одновременно открылись все старые двери, которые она так долго подпирала изнутри.

— Не надо так, — прошептала она.

— Как?

— Будто я уже могу тебе верить до конца.

Я кивнул:

— Не можешь. И не должна. Пока.

Пока — это слово повисло в воздухе тяжёлое, личное, обещающее слишком многое. В дверь кухни постучала Марина — домработница. Слава богу, ещё минута, и я либо сказал бы лишнее, либо сделал.