Он резко выдохнул:

— Ты пожалеешь.

— Уже нет, — сказала я. — Всё, что я могла пожалеть рядом с тобой, я уже пожалела.

Влад смотрел на меня ещё секунду, потом перевёл взгляд на Марата:

— Береги спину, Керимов. Она у тебя теперь открыта.

И развернулся, пошёл к машине — не быстро, не рвано, всё так же выверенно. Но я видела по его плечам: он не ушёл спокойно — он ушёл, потому что больше не мог выиграть здесь, сейчас, при мне. Когда дверь машины хлопнула, я только тогда поняла, как сильно дрожу. Тело сдало после того, как внутри всё удержалось. Марат подошёл сразу, не с вопросом, просто встал близко.

— Ну? — спросил тихо.

Я посмотрела на него и впервые за эти страшные сутки улыбнулась по-настоящему — устало, горько, но по-настоящему:

— Кажется, я только что окончательно развелась с ним внутри себя.

На его лице мелькнуло что-то странное, почти нежное, очень коротко.

— Идём в дом, — сказал он. — Пока ты не решила ещё и упасть героически в снег.

Я тихо фыркнула. И в этот момент — совершенно внезапно — ощутила, как меня догоняет не страх, а облегчение — огромное, тяжёлое, до слёз. Я пошатнулась. Марат поймал меня мгновенно:

— Тише.

На этот раз я не сопротивлялась — вообще. Просто прижалась к нему лицом на секунду — короткую, нужную, настоящую секунду — и закрыла глаза.

— Спасибо, — прошептала я.

— Ты сегодня уже благодарила, — так же тихо ответил он. — А я предупреждал, чем это заканчивается.

Я подняла на него глаза. И, наверное, что-то в моём лице изменилось, потому что он замер совсем. А потом наклонился и поцеловал меня прямо там — во дворе, под зимним воздухом, после войны, на пороге новой жизни. Не так, как в кабинете — там был срыв. Здесь — выбор.

Глава 12 Марат

Глава 12 Марат

Глава 12 Марат

Я поцеловал её у собственного дома на глазах у камер, людей и зимнего воздуха, который сразу стал слишком тесным для двоих. Не потому, что потерял контроль — наоборот, потому что в какой-то момент контроль перестал быть важнее правды. Ева только что стояла перед мужем и не дрогнула, не ушла в оправдания, не стала удобной, не попыталась сберечь остатки его лица ценой собственной боли. Она вышла из этого разговора не побеждённой и не спасённой — своей. И когда она подняла на меня глаза после его отъезда, в них было так много всего — усталость, облегчение, слабость, огонь, какой-то страшный женский надлом, сквозь который всё равно пробивалась жизнь, — что я понял: если сейчас не поцелую её, совру. Не миру — себе.

Мой рот накрыл её губы глубже, медленнее, взрослее, чем в кабинете. Там нас сорвало, здесь я уже знал, что делаю. И знал, что она понимает. Это был не поцелуй мужчины, который воспользовался чужой слабостью, и не жест напоказ для того, кто только что уехал — это был мой ответ всему, что с ней сделали до меня. Мой. Ответ. Я почувствовал, как её пальцы сжались у меня на пальто, как она подалась ближе — не торопливо, не пугливо, осознанно, будто тоже больше не хотела ни смягчать, ни отступать. И именно в этот момент, на морозном воздухе, между снегом и железными воротами, я понял: для меня это уже не просто старая любовь, которую жизнь решила вернуть слишком поздно — это стало войной за женщину, которую я больше никому не отдам.