Она отстранилась первой — совсем немного, только для вдоха. Щёки пылают, губы дрожат, в глазах — то самое потрясение, которое бывает у людей, когда они вдруг понимают: их будущее только что сделало шаг без спроса.

— В дом, — сказал я хрипло.

Иначе прямо там снова поцелую. А за воротами уже стояли камеры, и если с моей репутацией давно всё было ясно, то её я только начал вытаскивать из грязи — не хватало ещё дать этим шакалам картинку, которую они продадут как «жену увели с порога». Я повёл её внутрь — не за руку, под локоть, легко, но так, чтобы чувствовала: если ноги подведут, я рядом. Она шла молча, слишком молча, и лишь в холле, когда за нами закрылась дверь и уличный холод отсёкся тёплым воздухом, остановилась. Я обернулся. Она стояла напротив, всё ещё в пальто, с растрёпанными волосами, раскрасневшаяся, с глазами, в которых было столько жизни, что у меня внутри снова пошёл опасный сдвиг.

— Что? — спросил я тихо.

Ева выдохнула:

— Я, кажется, совсем перестала понимать, где у меня шок, а где правда.

Ничего умнее, чем быть честным, мне в голову не пришло:

— У тебя и то, и другое.

Она опустила взгляд на мои губы, и у меня резко закончился воздух, потому что это был не случайный взгляд, не нервный — женщина не смотрит на рот мужчины так, если в ней ничего не происходит.

— Ева…

— Не надо, — перебила она почти шёпотом. — Не говори сейчас правильно. Я не выдержу.

Господи. Я медленно снял с неё пальто, повесил на спинку кресла не потому, что это было важно, а потому что мне нужно было занять руки. Иначе я бы уже держал её совсем иначе.

— Тогда скажу честно, — ответил я. — Ещё один такой взгляд, и никакой правильности у нас не останется.

Она прикрыла глаза на секунду — как будто моё признание ударило по телу сильнее любого прикосновения. Но договорить нам снова не дали. Руслан появился в холле без стука, как человек, который очень хорошо чувствует момент и очень не любит вмешиваться в чужое личное — но работа есть работа. Он увидел нас, понял всё и всё равно заговорил сразу:

— Пресса уже растащила кадры у ворот. Поцелуй тоже.

Я медленно повернул к нему голову:

— Что значит «тоже»?

— Один из фотографов успел снять момент до того, как охрана перекрыла угол.

Ева побледнела. Вот и всё: теперь это уже не догадки, не намёки, не «источник сообщил» — картинка, самая продаваемая вещь в чужой грязи. Я сделал шаг так, чтобы встать чуть впереди неё — не пряча, привычка.

— И?

Руслан протянул планшет. На экране уже гуляло фото — не слишком откровенное, но достаточно. Я стою к ней вплотную, моя ладонь у неё на шее, её лицо поднято ко мне, наш поцелуй в профиль — не страстный для дешёвых комментариев, но слишком явный для любой двусмысленности. Подпись внизу уже была мерзкой: «Супруга известного бизнесмена нашла утешение в объятиях давнего знакомого?» Я услышал, как Ева резко вдохнула, и понял: сейчас она либо разлетится от стыда и ужаса, либо наконец окончательно разозлится. Хотелось второго, очень, потому что стыд — их территория, а злость — уже наша.