— Хорошо, — сказал я. — Тогда делаем это правильно.

Мы поднялись в кабинет вдвоём. Руслан остался внизу разруливать охрану, адвокатов и первую волну комментариев. Я закрыл дверь и только тогда позволил себе на секунду опереться руками о стол и выдохнуть. Напряжение последних часов уже сказывалось — не на решениях, там я был собран, как всегда, на теле, на нервах, на том тонком месте, где рядом с большой войной шла другая, не менее опасная — война за то, чтобы не схватить Еву в охапку и не унести подальше от всех этих камер, статей, фамилий и проклятого мира вообще.

Она стояла у окна и листала телефон, молчала, потом обернулась:

— Нашла.

— Что?

— Фото. Уже в трёх каналах и двух пабликах.

Я подошёл ближе, слишком близко, плечо почти задело её волосы. Мы оба смотрели в экран, и я чувствовал её запах — едва уловимый, тёплый, живой, чувствовал, как напряжено её тело, как она старается не показывать, что сам факт этой близости теперь действует на неё слишком остро. На меня, впрочем, тоже.

— Хочешь, я сама это выложу? — спросила она. — Или ты думаешь, это всё-таки ошибка?

— Если будешь выкладывать — без оправданий, — сказал я. — И без подписи про любовь, боль, предательство и прочее. Одной фразой. Спокойно.

— Какой?

Я посмотрел на фото ещё раз, потом — на неё:

— «Я нахожусь там, где ко мне не применяют силу». Этого достаточно.

Ева вскинула на меня глаза, и в них снова промелькнуло то странное, хрупкое чувство, от которого мне становится не по себе сильнее, чем от любой драки.

— Это очень жёстко.

— Он заслужил.

— А все остальные?

Я выдержал паузу:

— А все остальные не жили в твоей шкуре.

Она смотрела на меня долго, потом медленно кивнула и начала печатать. Пальцы дрожали, но не останавливались. Я не вмешивался — стоял рядом, слишком рядом, так, что если бы она вдруг покачнулась, я бы подхватил её раньше, чем её тело успело бы выбрать сторону падения. Пост отправился, экран мигнул. И в эту секунду стало очень тихо, словно мы оба понимали: вот теперь назад действительно не будет ничего — ни для неё, ни для меня, ни для нашей истории, которую жизнь так долго держала в подвешенном состоянии.

— Всё, — сказала она.

Я смотрел на экран, на её слова под этим фото, на то, как спокойно они выглядели, и понимал: это сильнее любого оправдания, потому что это не истерика — это граница. Я положил ладонь ей на затылок — не думаю, что собирался, просто сделал. Она замерла, но не отстранилась.

— Умница, — сказал я тихо.

Ева прикрыла глаза. И в этот момент телефон у неё в руке зазвонил. Отец. Она побледнела так резко, будто воздух из комнаты выкачали весь разом.