— Что?

Пауза:

— Ветров подал заявление о доступе к совместным активам и уже перекрыл твоей… — он запнулся на долю секунды, — Еве все личные счета, к которым у него был доступ.

Я медленно посмотрел на неё. Она всё поняла по одному моему лицу:

— Что ещё? — спросил я.

— И, кажется, он едет не в суд. Он едет сюда.

Ну конечно. Конечно. Когда женщина заговорила сама, ему понадобилось явиться лично. Я сбросил звонок и увидел, как Ева поднимается с кресла — очень медленно, очень тихо.

— Он перекрыл мне деньги, да? — спросила она.

— Да.

Она кивнула один раз, потом ещё, и вдруг её лицо стало таким спокойным, что мне не понравилось сразу — слишком спокойным. Так выглядит не смирение — так выглядит решение.

— Ева?

Она подняла на меня глаза:

— Я сама выйду к нему.

Нет. Чёрт возьми, нет.

Глава 11 Ева

Глава 11 Ева

Глава 11 Ева

«Я сама выйду к нему». Марат выругался так тихо, что любой посторонний, наверное, даже не понял бы, что это было ругательство. Но я поняла — по тому, как у него изменилось лицо, как напряглась челюсть, как взгляд мгновенно стал жёстче.

— Нет, — сказал он.

Ровно, без крика, как будто уже знал: если повысит голос, я упрямо встану в ту позу, из которой потом не сдвинешь даже танком. И он был прав — я уже встала.

— Да.

— Нет.

— Марат…

— Даже не начинай.

Я сделала шаг вперёд — не к нему, к своему решению:

— Послушай меня. Если я и дальше буду только прятаться за твоей спиной, он никогда не перестанет считать, что всё это — временный бунт, который ты во мне разжёг. Он должен увидеть меня. Не в слезах. Не в истерике. Не раздавленную. Меня.

Марат смотрел молча, очень тяжёлым взглядом, и в эту секунду я особенно ясно почувствовала, как сильно ему не нравится сама мысль выпустить меня к Владу — не потому, что он сомневается во мне, а потому что слишком хорошо знает, на что способен мужчина, которого лишают привычной власти.

— Он и так тебя увидит, — сказал он наконец. — Через камеры. Через адвокатов. Через суд. Через последствия.

— Нет. Это не то.

— Ева.

— Нет, Марат, это не то! — теперь уже я сорвалась. — Всю жизнь за меня разговаривали мужчины. Отец. Потом муж. Теперь ты. Даже когда защищаешь — всё равно закрываешь собой. Я это ценю. Я понимаю почему. Но если я сейчас снова не выйду сама, я потом себе этого не прощу.

Он молчал. Я видела, что задеваю, что попадаю туда, где у него внутри тоже непросто, потому что он правда закрывал — не из желания подчинить, из страха за меня. Но даже самая правильная защита может стать новой стеной, если женщина стоит за ней слишком долго.

— Я выйду, — повторила я уже тише. — Но не одна. При тебе. При охране. При записи. И только на улице. Ни шагу дальше.