Он подошёл ближе, очень медленно, настолько близко, что у меня перехватило дыхание:

— Если он начнёт давить, ты сразу уходишь.

— Хорошо.

— Если он попытается подойти ближе, чем на метр, я вмешаюсь.

— Хорошо.

— Если он скажет хоть что-то, после чего ты снова будешь дрожать полдня, я его не пожалею.

И вот тут, на этой фразе, во мне что-то дрогнуло — не испуг, не слабость, то горячее, почти невыносимое чувство, которое поднимается в женщине, когда она понимает: этот мужчина не просто рядом — он уже внутренне поставил себя между ней и чужой тьмой.

— Я поняла, — сказала я.

Он смотрел ещё секунду, потом коротко кивнул:

— Тогда пошли.

Мы вышли через боковую дверь, чтобы не лезть под камеры у центрального въезда. Воздух был острым, морозным, снег под ногами хрустел так громко, будто сама земля хотела, чтобы эта сцена прозвучала на весь мир. Где-то за воротами уже толпились журналисты — я слышала гул голосов, щёлканье техники, команды охраны. Но на внутренней площадке перед домом было пока тихо — слишком тихо, такая тишина бывает перед ударом.

Влад стоял у машины один, без водителя, без охраны, в тёмном пальто, без шапки, с идеально уложенными волосами, как будто он приехал не за женой, а на деловую встречу. И именно эта его собранность резанула сильнее всего: даже сейчас, даже после пощёчины, лжи, эфира, денег, полиции, он всё ещё хотел выглядеть человеком, у которого всё под контролем. Я остановилась. Марат встал справа и чуть позади — не пряча меня, но так, что я чувствовала его плечом, дыханием, самой плотностью его присутствия. И мне от этого было одновременно легче и жарче.

Влад перевёл взгляд с меня на Марата и обратно. На секунду его глаза задержались на моём лице, на щеке, на губах, потом чуть сузились — понял. Не про удар — это он и так знал, про поцелуй, про то, что между нами с Маратом что-то уже случилось. Не факт, не доказательство — интуиция. Мужчины это считывают мгновенно.

— Надо же, — сказал Влад. — Всё-таки решила выйти.

Я не ответила сразу. Смотрела на него и с ужасом понимала, насколько быстро человек может стать чужим — даже не чужим, неприятным до физического отторжения. Я когда-то любила это лицо, ждала этот голос в коридоре, настраивала день по его настроению. А сейчас мне хотелось только одного — чтобы он больше никогда ко мне не прикасался.

— Я вышла не к тебе, — сказала я спокойно. — Я вышла сказать, что внутрь ты не войдёшь.

Влад усмехнулся:

— Уже говоришь его словами?

Марат рядом едва заметно шевельнулся, но промолчал. Я тоже не повелась:

— Нет. Своими.

— Правда? — он сделал шаг вперёд. — С каких пор у тебя появились свои?