— Не бери, — сказал я.
— Я должна.
— Нет.
— Должна, Марат. После такого поста — должна.
Она приняла вызов. Я не слышал отца, но по тому, как закаменело её лицо уже после первых двух фраз, понял: ничего хорошего там не было.
— Папа, я…
Она замолчала, слушала и с каждой секундой становилась всё белее.
— Нет, ты не имеешь права так говорить, — выдохнула наконец.
У меня внутри всё пошло в ледяную ярость.
— Ева? — сказал я уже жёстче.
Она не ответила, только смотрела перед собой пустыми глазами, а из трубки, судя по всему, продолжали хлестать слова, от которых даже мне на расстоянии хотелось отобрать у неё телефон.
— Хватит, — сказала она вдруг. — Хватит! Я больше не позволю…
Снова замолчала. И в следующую секунду её лицо просто осыпалось. Она медленно отвела телефон от уха и посмотрела на экран так, будто не сразу поняла, что звонок уже оборвался.
— Что он сказал? — спросил я.
Она не ответила. Села в кресло очень осторожно, словно если согнуть колени чуть резче, можно окончательно рассыпаться. Я опустился перед ней на корточки, взял телефон из её ослабевшей руки.
— Ева.
Она подняла на меня глаза. И вот теперь мне стало по-настоящему страшно, потому что там не было слёз — там была пустота.
— Он сказал, — прошептала она, — что после этой фотографии у него больше нет дочери.
Во мне что-то оборвалось — холодно, тихо, навсегда.
Глава 13 Ева
Глава 13 Ева
Мне казалось, что после пощёчины я уже знаю, что такое дно. Ошибалась. После удара мужем у тебя болит лицо, гордость, память, тело, вся кожа, в которую будто впечатывается факт: он всё-таки смог. Но когда отец говорит, что у него больше нет дочери, боль идёт не по поверхности — она проваливается глубже, туда, где ты всё ещё ребёнок, даже если тебе давно не восемнадцать и даже если ты научилась красиво носить каблуки, улыбку и чужую фамилию. Я сидела в кресле и не чувствовала рук, не слышала шума дома, не понимала, дышу или нет, только одну фразу, которая будто застряла у меня под грудиной и раз за разом резала изнутри: «После этой фотографии у меня больше нет дочери». Не после брака с Владом, не после его пощёчины, не после моих лет молчания — после фотографии. После того, как я позволила себе оказаться в кадре с мужчиной, который не был моим мужем. Странно, как быстро всё в этом мире становится не о боли женщины, а о приличии мужчин вокруг неё.
Я почувствовала, как Марат забирает у меня телефон, как садится передо мной на корточки, как говорит что-то. Но слова до меня не доходили. Я смотрела мимо него — куда-то в пустоту — и вдруг поняла страшную вещь: я больше не хочу быть сильной не только для Влада — вообще ни для кого. Ни для отца, ни для общества, ни для этой правильной версии себя, которую так долго строила. Не хочу. Устала настолько, что даже плакать не могу.