— Прости… — вырвалось у меня сквозь плач.

Он напрягся почти незаметно:

— За что?

— За всё это… За меня… За то, что я…

— Замолчи.

Не грубо, жёстко. Я даже всхлипнула тише от неожиданности.

— Ни одного слова извинений за то, что тебе больно, — сказал он. — Ни одного, Ева. Услышу ещё раз — обижусь.

Я бы, наверное, улыбнулась, если бы не задыхалась, но уголки губ всё равно дрогнули. Он почувствовал — я знаю, почувствовал, потому что его ладонь на моей спине стала двигаться медленнее, теплее. Не как успокаивают знакомую — как гладят своё. И от этого меня затопило новой волной — уже не боли, а какой-то страшной, беззащитной нежности.

— Я не думала, что будет так больно, — прошептала я.

— Конечно, не думала.

— Я знала, что папа будет злиться. Но не… так.

— Потому что ты всё ещё надеялась, что кто-то из них выберет тебя, а не своё лицо.

Удар — точный, но не ранящий, разъясняющий. Я закрыла глаза, прижалась к нему сильнее:

— Наверное.

— Не наверное.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Глаза у него были тёмные, тяжёлые, очень живые.

— Слушай меня. Очень внимательно. Ты не потеряла отца, потому что стала плохой дочерью. Ты просто перестала быть удобной для его картины мира. Это больно, да. Но это не делает тебя виноватой. Поняла?

Я кивнула медленно, сквозь остатки дрожи, но, кажется, впервые по-настоящему услышала это не головой, а кожей.

— Скажи, — потребовал он тихо.

— Я… не виновата.

— Ещё раз.

— Я не виновата.

— Вот так.

Он коснулся губами моего лба — легко, очень. И это было хуже любого страстного поцелуя, потому что страсть я ещё как-то могла бы объяснить себе, а вот эта тихая бережность после моего полного распада добивала до самого дна. Я открыла глаза, посмотрела на него — слишком близко, слишком прямо, слишком беззащитно.

— Почему ты так со мной? — спросила едва слышно.

Он не понял или сделал вид:

— Как?

— Будто я… — слова застряли. — Будто я не обуза. Не сломанная. Не слишком поздняя.

На его лице что-то изменилось — очень глубоко, я увидела это не сразу, только по тому, как он стал ещё тише.

— Потому что ты не сломанная, — сказал он. — Ты израненная. Это не одно и то же.

Сердце болезненно ударилось о рёбра:

— А «слишком поздняя»?

Он долго смотрел на меня, так долго, что я почти испугалась собственного вопроса, а потом ответил:

— Для меня ты всё время была вовремя. Просто не со мной.

Я перестала дышать. Вот так — просто, без украшений, без защиты. Это признание не было театральным, он не клялся, не обещал, не давил. Но от него во мне пошёл такой горячий надлом, что пришлось сжать его рубашку в кулаке, чтобы не рассыпаться снова.