Он уже знал — я увидела это по лицу ещё до ответа:

— Ветров подал в суд ходатайство о признании твоих действий наносящими ущерб его деловой репутации.

Я моргнула:

— И?

Марат смотрел на меня жёстко, слишком жёстко:

— И он требует временный запрет на любые публичные заявления с твоей стороны до разбирательства.

Холод прошёл по позвоночнику. Вот, значит, как: если не смог заставить меня молчать дома — попробует заставить официально. Я медленно убрала руку с его рукава:

— Хорошо, — сказала.

Он прищурился:

— Что «хорошо»?

Я смотрела ему в глаза и чувствовала, как где-то под болью, под унижением, под слезами поднимается уже почти ледяное упрямство:

— Хорошо, — повторила я. — Значит, теперь я тоже пойду до конца.

Глава 14 Марат

Глава 14 Марат

Глава 14 Марат

Есть особый тип тишины, который наступает не после ссоры и не после удара — после решения. Когда женщина больше не плачет, не просит, не мечется, а вдруг становится очень спокойной — до жути, до холодка по позвоночнику, не сломленной, а собранной вокруг новой оси. Именно такой Ева стала в тот момент, когда услышала про суд и попытку заткнуть ей рот официально. Я видел это изменение у людей не раз: в бизнесе, в драках, в переговорах. Человек может долго терпеть, оправдывать, сомневаться, искать обходной путь, но стоит ему однажды понять, что его хотят не просто победить, а лишить права голоса — в нём рождается что-то гораздо опаснее эмоций. Принцип. Она отпустила мой рукав и сказала: «Хорошо. Значит, теперь я тоже пойду до конца». И я, чёрт возьми, почувствовал гордость раньше, чем тревогу. Потом — тревогу, потому что женщина, которая перестаёт спасать чужой комфорт, способна на вещи, которых сама от себя не ждёт. А если эта женщина ещё и умная, долго подавлявшая ярость — всем вокруг лучше бы пристегнуться.

Я коснулся её щеки — не там, где след, а ниже, у линии подбородка:

— Пойдёшь. Но не в одиночку.

— Я не хочу больше только отбиваться, — сказала она тихо. — Не хочу, чтобы вся моя роль сводилась к тому, что меня защищают. Я хочу ответить сама.

— Ответишь.

— Не через твои руки, Марат. Через свои.

Вот здесь я усмехнулся — не потому, что не верил, а потому что именно это и хотел услышать.

— Тогда оденься. Через десять минут жду тебя в кабинете. И приходи уже не как женщина, которую вытаскивают, а как женщина, которая решила ломать в ответ.

Её глаза вспыхнули. Странно, даже сейчас, после слёз, после отца, после Влада, после наших поцелуев, в ней было столько жизни, что она била по мне точнее любого касания.

— Ладно, — сказала она. — Только без скидок.