Глава 4 Марат
Глава 4 Марат
Она уснула не сразу. Сначала просто сидела рядом, пристёгнутая ремнём, слишком тихая для женщины, которая полчаса назад плакала у меня на груди так, будто из неё вырывали не воздух — жизнь. Потом отвернулась к окну и всю дорогу молчала. Я тоже не говорил не потому, что не хотел, а потому что хотел слишком много: спросить, сколько длился этот ад, почему она не позвонила раньше, почему позволила довести себя до такой грани, почему, чёрт возьми, всё ещё пахнет его домом, его холодом, его властью — даже теперь, когда она сидит рядом со мной. Но есть тишина, которую нельзя трогать руками, особенно в первую ночь после побега: если начать задавать вопросы слишком рано, женщина снова соберётся, затянется, закроется, спрячется в вежливость и остатки гордости. А мне не нужна была её вежливость — мне нужна была правда, вся, но не любой ценой. Поэтому я вёл машину и слушал её дыхание: неровное сначала, потом всё тише, потом тяжёлое, усталое. Она держалась до последнего даже здесь, даже со мной, словно сон — тоже роскошь, которую ещё надо заслужить. Лишь когда мы выехали на пустую набережную и фонари скользнули по её лицу, я понял, что у неё закрыты глаза.
Щека, куда пришёлся удар, чуть припухла — не критично, не катастрофа, не тот след, который снимают на камеры и несут в полицию с криком и обвинениями. Именно поэтому такие, как Влад, так опасны: они умеют причинять боль дозированно, аккуратно, так, чтобы женщина сама себя стыдилась за слово «насилие», чтобы ей казалось: ничего страшного, бывает, не преувеличивай, ты же знаешь, он не такой. Я сжал руль сильнее: если бы она не позвонила сегодня, до чего бы дошло через месяц, через полгода, до какой степени он бы вывернул её психику, прежде чем сломал бы окончательно? Я не позволил себе додумать, потому что иначе пришлось бы разворачиваться обратно, а я и без того не был уверен, что выдержу следующую встречу с Владом спокойно.
Мой дом находился за городом, не в посёлке, как у Влада, а дальше, тише, отдельно. Я строил его под себя и для себя — без лишней показухи, без соседей за забором, без глянцевой идеальности, место, где можно дышать, работать, молчать и не чувствовать чужого взгляда даже тогда, когда весь день расписан по минутам. Когда ворота открылись, я посмотрел на Еву — она спала по-настоящему, щека прижата к подголовнику, ресницы влажные, руки сложены на коленях, будто даже во сне она не позволяла себе занять слишком много пространства. У меня внутри что-то болезненно сдвинулось: женщина не должна спать вот так — настороженно, красиво, как будто и во сне помнит, что ей нельзя расслабляться. Я заглушил двигатель, не разбудил, посидел несколько секунд, просто глядя на неё в темноте салона, подсвеченной холодными огнями приборной панели. Господи, какая же она всё-таки моя беда. И ведь не отпустило ни на день, ни на час.