Я пробовал — честно, работой, другими женщинами, переговорами на разных концах мира, усталостью, после которой падаешь в постель без мыслей, новыми проектами, чужими голосами, чужими руками. Бесполезно. Есть женщины, после которых остаются не воспоминания — после них остаётся сдвиг оси, и сколько ни живи потом, всё равно будешь сравнивать по смеху, по взгляду, по тишине рядом. С ней рядом всегда было не легче — настоящее редко бывает лёгким. Я вышел из машины, обошёл её и открыл пассажирскую дверь.

— Ева.

Она вздрогнула сразу, глаза распахнулись резко, как у человека, привыкшего просыпаться не медленно, а настороже. Первое, что она увидела, — меня, второе — темноту за стеклом, третье — то, что мы уже приехали. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на смущение.

— Я уснула?

— Да.

— Прости.

Эта привычка извиняться за всё подряд выбесила меня так остро, что я еле сдержался — не на неё, на того, кто приучил её просить прощения даже за слабость после такой ночи.

— Не извиняйся.

Она кивнула и потянулась к ручке двери, но я уже протянул ей ладонь. Секунду она смотрела на неё, потом всё-таки вложила свои пальцы в мои — холодные, хрупкие. Я помог ей выйти и тут же отпустил не потому, что хотел, а потому что если не отпустить, следующий импульс будет уже не про помощь. А я и так едва держал себя в руках.

Она огляделась: ночной двор, тёмные сосны по краю участка, дом из камня и дерева, подсвеченные ступени, снег на перилах, тишина.

— Красиво, — сказала она почти шёпотом.

— Терпимо.

Уголки её губ дрогнули едва-едва, но я это заметил, и почему-то от этой почти невидимой реакции мне стало легче, чем от многих побед в жизни. Я взял её сумку, она не спорила, зашла в дом следом за мной. Внутри было тепло, не душно, не вылизано до стерильности: тёплый свет, дерево, камень, запах кофе и чего-то цитрусового, ни одной лишней вещи, но и никакой холодной музейности. Я терпеть не мог дома, в которых красиво, но невозможно жить.

Ева медленно сняла пальто, и я увидел, как она замерла на пороге холла, будто не понимала, куда деть себя дальше. После чужой клетки свобода почти всегда выглядит растерянностью.

— Пойдём, — сказал я. — Покажу комнату.

Она вскинула глаза:

— Комнату?

Я посмотрел на неё спокойно:

— Да. Комнату. Отдельную. Если ты уже успела напридумывать лишнего — зря.

Щёки у неё вспыхнули — не от пощёчины теперь, от меня.

— Я ничего не придумывала.

— Хорошо.

— Ты невыносимый.

— Только когда нервничаю.

Она нахмурилась:

— А ты нервничаешь?

Я чуть усмехнулся:

— Ева, в моём доме среди ночи стоит женщина, которую я слишком хорошо помню, с разбитой щекой, после побега от мужа, которого я хочу закопать живьём. Как думаешь?