Она отвела взгляд слишком быстро, и это движение отозвалось во мне низко и тёмно, как отзываются только те паузы, в которых ещё ничего не случилось, но уже опасно близко.

Я провёл её на второй этаж, в гостевую спальню: большая кровать, кресло у окна, плотные шторы, тёплый плед, ванная за дверью. Всё просто, спокойно, без попытки впечатлить. Она вошла и медленно провела взглядом по комнате.

— Здесь можешь закрыться изнутри, — сказал я. — Если тебе так будет спокойнее.

Ева обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то, от чего мне захотелось подойти ближе: благодарность, смущение, и ещё какая-то осторожная, непривычная боль.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что.

— Есть.

Я прислонился плечом к косяку:

— За что именно?

— За то, что не смотришь на меня так, будто я истеричка. Или проблема. Или женщина, которая опять всё усложнила.

Я медленно выдохнул, подошёл, остановился на расстоянии вытянутой руки:

— Посмотри на меня.

Она подняла глаза — не сразу, но подняла.

— Ты не истеричка, — сказал я. — Не проблема. И не женщина, которая всё усложнила. Ты женщина, которую долго ломали. Есть разница.

У неё дрогнули губы, я видел, как она из последних сил держит лицо, и это злило меня почти так же сильно, как след на её щеке. Потому что сильные женщины в какой-то момент начинают путать достоинство с запретом на слабость, а потом сгорают внутри без единого свидетеля.

— Тебе нужно поесть, — сказал я. — Или хотя бы чай.

— Не хочу.

— Надо.

— Марат…

— Не спорь со мной сейчас. Хотя бы не в таких мелочах.

Она раздражённо выдохнула, и это тоже было хорошо — злость всегда лучше оцепенения.

— Ты всегда разговариваешь приказами?

— Только когда мне страшно за кого-то.

И тут я понял, что сказал это вслух. Она поняла тоже. В комнате стало слишком тихо, слишком тесно. Ева смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я почти физически чувствовал, как тонко натянулась между нами нить, которую мы оба весь вечер старались не трогать. Надо было выйти сразу, оставить её одну, дать воды, позвать домработницу, сказать что-нибудь нейтральное. Но я стоял и не мог сдвинуться, потому что после двух лет тишины она была здесь, на расстоянии одного вдоха, без мужа, без охраны, без роли, без маски — живая, уставшая, моя слабость. И всё, что я так долго держал под замком, начинало ломиться наружу.

— Я сделаю чай, — сказал я хриплее, чем хотел.

Развернулся и уже взялся за ручку двери, когда услышал:

— Марат.

Я остановился:

— Да?

Пауза, слишком длинная для простого вопроса.

— Ты правда всё это время… не забыл меня?

Я прикрыл глаза на секунду — только на секунду, потому что если смотреть на неё в этот момент, отвечу слишком жёстко, слишком честно, слишком откровенно для первой ночи под одной крышей. Но она всё равно заслуживала правду.