— Нет, Ева, — сказал я, не оборачиваясь. — Не забыл.

И вышел.

На кухне я простоял минут пять, не двигаясь. Чайник вскипел, потом щёлкнул, потом остыл — я даже не заметил. Ладони упирались в столешницу, голова была тяжёлой от сдержанности. Есть чувства, которым нельзя давать волю сразу, особенно если женщина пришла к тебе не за ними, не за поцелуем, не за признанием, не за продолжением старой истории — она пришла, потому что больше некуда. И если я сейчас перепутаю её уязвимость с готовностью, сам себе не прощу.

Я налил чай, достал мёд, лимон, обезболивающее, потом ещё постоял — не потому, что не хотел идти к ней, как раз наоборот, хотел настолько, что приходилось дышать глубже обычного. Когда я вернулся, она сидела на кровати, уже без кофты, в тонкой майке и домашних брюках, которые успела достать из сумки. Волосы были собраны небрежно, щека обработана — видимо, нашла лёд в ванной и приложила сама. На коленях лежал телефон, экран светился. Она подняла взгляд, и я сразу понял: что-то не так.

— Что случилось?

— Он уже начал.

Я поставил поднос на тумбу и взял телефон из её рук. Сообщение от Влада было коротким: «Если до утра ты не вернёшься домой, к девяти утра твой отец узнает, с кем именно сбежала его дочь. И это будет самая мягкая из проблем». Я перечитал дважды, потом ещё раз и только после этого аккуратно положил телефон обратно, потому что если бы сжал сильнее, пластик бы треснул у меня в руке.

— Он знает, что ты ударишь первым, если тебя разозлить, — тихо сказала Ева. — И именно этого добивается.

Я посмотрел на неё — умная, даже сейчас, даже дрожащая от усталости, она уже понимала, как думает Влад.

— Правильно, — сказал я. — Но поздно.

— В смысле?

Я сел в кресло напротив, наклонился вперёд, сцепив руки в замок:

— В том смысле, Ева, что он почему-то до сих пор считает, будто я всё ещё тот человек, которого можно просто спровоцировать. А я давно научился сначала хоронить, потом злиться.

Её ресницы дрогнули:

— Что ты собираешься делать?

Хороший вопрос, очень, потому что ответов было много: жёстких, быстрых, грязных, эффективных. Но вслух я сказал другое:

— Сначала — уложу тебя спать. Потом — сломаю ему утро.

И только когда уголки её губ снова дрогнули, я понял, что это почти улыбка — первая настоящая за эту ночь.

— Ты всегда такой самоуверенный?

— Нет. Только когда уверен.

— В чём?

Я встал, подвинул к ней чашку, дал таблетки, дождался, пока выпьет, и только потом ответил:

— В том, что он тебя больше не получит.

Она посмотрела на меня так, что в груди стало тесно. В этом взгляде было столько всего сразу: страх, облегчение, измотанность, доверие, которое ещё не готово называться доверием, и что-то очень тонкое, опасное, давно знакомое. Я встал первым, иначе не выдержал бы и дотронулся до её лица — не до щеки даже, до линии подбородка, до шеи, до волос, до той части её, которую помнил слишком хорошо для мужчины, давно якобы пережившего своё прошлое.