— Не надо, — прошептала я.

— Что именно?

— Говорить так, будто у меня ещё есть шанс выжить рядом с тобой.

Он вдруг усмехнулся — очень коротко, без веселья:

— Ева, рядом со мной ты как раз и начнёшь выживать. По-настоящему.

И в следующую секунду я сама потянулась к нему — без сомнений, без шока, без просьбы, просто потому, что не хотела больше расстояния. Наш поцелуй был совсем другим, чем до этого: не вспышкой, не срывом — он был глубоким, медленным и таким жадным, будто оба мы уже знали: это не ошибка и не минутное спасение, это то, что слишком долго жило под кожей и наконец получило право дышать. Я чувствовала, как его ладонь скользит по моей спине, как он прижимает меня к себе крепче, как старается держать контроль — и как этот контроль трещит по швам. Я тоже больше не была осторожной — не хотела. Мои пальцы зарылись ему в волосы, потом скользнули к затылку, к шее, к вороту рубашки. Он выдохнул мне в губы так, что по телу прошла волна жара.

Меня впервые за долгое время целовали не как красивую функцию, не как подтверждение мужского статуса, не как тело, которое всегда под рукой — меня целовали так, будто добирались до правды, до женщины, до меня. И это было настолько оглушительно, что я едва не испугалась. Он отстранился — очень тяжело, как человек, который сам себе выдирает что-то живое. Лоб ко лбу, глаза в глаза, дыхание одно на двоих.

— Скажи, что мне выйти, — произнёс он низко. — И я выйду.

Я знала, почему он это говорит — знала, потому что если не спросит сейчас, потом уже не сможет остановиться. И выбор останется за ним, а он не хотел отнимать у меня право выбрать даже в таком. Я облизнула пересохшие губы:

— А если я не хочу, чтобы ты выходил?

Его пальцы на моей талии сжались сильнее — слишком откровенно, слишком по-мужски.

— Тогда, — сказал он хрипло, — ты должна понимать, что я больше не смогу быть просто правильным.

В животе туго скрутило — не от страха, от предвкушения, которое было почти невыносимым. Я смотрела на него и понимала, что стою у новой черты — не той, где опасно, той, где страшно потому, что очень хочется жить.

— Я не хочу правильного, — прошептала я.

И в этот момент в дверь постучали — резко, жёстко, быстро. Мы оба замерли. Через секунду голос Руслана прозвучал из-за двери:

— Марат. Срочно. Очень.

Марат закрыл глаза, коротко выругался сквозь зубы и прижался лбом к моему ещё на миг, будто прощаясь не со мной — с возможностью хотя бы полчаса пожить без войны.

— Не двигайся, — сказал он тихо. — Я сейчас вернусь.

Я поймала его за рукав:

— Что случилось?