Адвокат посмотрел на меня, я кивнул — пора. На стол легла тонкая папка.

— Это не всё, — сказал я. — Но достаточно для первого удара. Благотворительный фонд, через который Влад так любит строить безупречную репутацию, финансировался непрозрачно. Несколько платежей шли через аффилированную структуру. Часть расходов красиво списывалась на социальные программы, которых фактически не существовало в заявленном объёме.

Ева открыла папку, пробежала глазами страницу, вторую, третью. И я видел, как меняется её лицо — не от ужаса, от узнавания.

— Я подписывала часть писем по фонду, — сказала она медленно. — Но он никогда не давал мне полную картину. Говорил, что это техническая бухгалтерия. Что меня не должны загружать деталями.

— Естественно, — отозвался я. — Жёнам в таких браках дают только ту правду, которая выглядит безопасной.

Она подняла на меня глаза — беззащитности в них уже не было, только злость:

— Он использовал моё имя?

— Да.

Пауза, очень короткая. А потом:

— Отлично.

И вот это «отлично» прозвучало так холодно, что даже Руслан перестал перебирать сообщения в телефоне.

— Что ты хочешь сделать? — спросил я.

Ева закрыла папку, положила на неё ладонь:

— Я хочу не просто отбиться. Я хочу, чтобы хотя бы раз за нашу совместную жизнь ему стало так же некомфортно, как мне было рядом с ним.

В кабинете стало тихо. Специалист по коммуникациям нервно двинул мышкой, юрист поправил очки, а я смотрел только на неё.

— Конкретнее, — сказал я.

— Конкретнее? Хорошо. Я была лицом части его благотворительных проектов. Давала интервью, выходила на сцену, ездила на встречи, поднимала сборы, подписывала обращения, поддерживала легенду о благородном муже, который помогает женщинам и детям. Так?

— Так, — кивнул адвокат.

— Значит, я и разрушу эту легенду. Но не истерикой. И не «он плохой, я хорошая». Я дам спокойно понять, что внутри этой красивой фасадной истории была ложь. И сделаю это как человек, который знает систему изнутри.

Я почувствовал, как во мне поднимается что-то очень близкое к восхищению и одновременно — желание запереть её от всех микрофонов и судов, потому что когда женщина вот так входит в удар, она может не заметить, как начнёт кровить сама.

— Это не просто выход в эфир, — сказал я. — Это точка невозврата.

— Она уже была, — ответила Ева. — Вчера ночью.

Я усмехнулся. Вот за это и сносит крышу: она не играла в храбрость — она ей становилась.

Через час у нас был план. Заявление в ответ на ходатайство Влада, медицинская фиксация побоев, подготовка иска о разводе, отдельный блок по защите её репутации и — главное — её собственное публичное выступление. Не интервью, где её порвут вопросами, а видеообращение с чёткой линией: она не отказывается от своих слов, не находится под давлением, знает о попытках использовать её имя в чужой деловой картинке и намерена говорить дальше. Когда все разошлись, в кабинете остались только мы. Наконец. Тишина стала другой сразу — не рабочей, личной.