Я стоял у стола, просматривая последние правки, когда почувствовал на себе её взгляд. Поднял голову. Ева стояла у окна, скрестив руки на груди, смотрела на меня так, будто пыталась понять что-то важное.

— Что? — спросил я.

— Ты.

— Очень содержательно.

Она фыркнула. Слава богу, мне нравилось, когда в ней возвращалась эта живая, почти девчоночья реакция — не потому, что она делала Еву мягче, наоборот, потому что напоминала: под всей её новой жёсткостью всё ещё есть женщина, которая умеет смеяться не через силу.

— Я пытаюсь понять, — сказала она, — ты всегда такой невыносимо собранный, когда внутри у тебя всё горит?

Я отложил бумаги:

— А у меня всё горит?

— У тебя на лице только не написано. Но у тебя голос меняется, когда ты злишься. И ещё сильнее — когда сдерживаешься.

Я сделал шаг к ней медленно:

— Ты слишком внимательно на меня смотришь.

— Да, — сказала она. — Видимо, теперь уже да.

Вот так просто, без игры. После таких фраз у мужика обычно два пути: либо резко отступить, либо идти до конца. Я выбрал третий — остановился близко, но не касаясь.

— И что же ты увидела?

Она смотрела мне прямо в лицо. Глаза ясные, тёмные от усталости, и слишком честные.

— Что ты всё время держишься из последних сил.

Я коротко усмехнулся:

— И это тебя пугает?

— Это меня… — она замялась, — делает неосторожной.

Чёрт. Я вдохнул глубже, чем нужно:

— Неосторожной как?

Ева облизнула губы — плохая, очень плохая привычка в такой близости.

— Как женщину, которой стоит держаться от тебя подальше, но совсем не хочется.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри трещат последние перегородки. Все эти дни я сдерживался не ради приличий, не ради образа хорошего мужчины — ради неё, ради того, чтобы она могла хоть раз в жизни не путать напор с заботой. Но если теперь она сама говорит это вслух…

— Подойти ближе — плохая идея, — сказал я.

— Я уже поняла, что хорошие идеи в моей жизни работают плохо.

На это я всё-таки засмеялся — глухо, негромко, и очень зря, потому что её лицо от звука моего смеха стало таким мягким, таким тёплым, что захотелось подойти ближе без всяких предупреждений. Я и подошёл — в этот раз до конца. Ладонь легла ей на талию медленно, давая возможность отстраниться. Она не отстранилась, только выдохнула — слишком тихо, слишком чувствительно. У меня потемнело в висках.

— Ева.

— Ммм?

— Это уже не разговор.

— Я заметила.

Она подняла руку и коснулась моего галстука, провела по узлу, потом ниже — по линии рубашки. И я в эту секунду понял, что если ещё хоть миг будем играть в обмен полуфразами, то я либо сорвусь, либо сойду с ума окончательно.