— Смотри на меня, — сказал я, оборачиваясь к ней.

Она подняла глаза. В них уже шёл тот самый страшный процесс: женщина пытается мысленно влезть в головы всех — отца, бывшего, журналистов, случайных людей — и заранее пережить их осуждение. Нельзя, не дам.

— Слушай внимательно, — произнёс я. — Это фото не делает тебя виноватой. Не делает дешёвой. Не делает чьей-то добычей. Это фото показывает только одно: ты больше не принадлежишь человеку, который тебя ломал.

Её губы дрогнули:

— Ты так говоришь, будто тебе совсем не важно, что скажут.

— Мне? Совсем не важно. А тебе будет больно — я знаю. Но ты это переживёшь. Потому что самое страшное уже было не на фото, а в твоём браке.

Она молчала, потом очень тихо спросила:

— А если папа это увидит?

— Увидит.

— И возненавидит тебя окончательно.

Я коротко усмехнулся:

— Он и так не в восторге.

— Марат…

— Ева, хватит. Ты опять думаешь о том, кого это ранит, кроме тебя. Сегодня хватит.

Руслан кашлянул:

— Есть ещё момент.

Я посмотрел на него:

— Ветров уже выложил комментарий. Очень короткий.

— Читай.

Руслан опустил взгляд на экран:

— «Мне жаль, что моя личная семейная трагедия оказалась использована в чужих интересах. Я продолжаю надеяться, что моей жене окажут не только внимание, но и помощь». Конец.

Я бы аплодировал, если бы не хотел свернуть ему шею. Какой же вылизанный мерзавец: ни одного прямого обвинения, ни одной грязной формулировки, и всё уже звучит так, будто я воспользовался психически сломленной женщиной. Я посмотрел на Еву. Она стояла неподвижно, только руки сжаты так, что побелели пальцы.

— Нет, — сказала она вдруг тихо, но очень ясно.

— Что «нет»? — спросил я.

Она подняла голову, и в этот раз в её взгляде было не потрясение — огонь, чистый, злой.

— Нет, он не будет снова делать из меня ненормальную и несчастную. Не будет. Я сама выложу фото.

Руслан замер. Я тоже.

— Что? — переспросил я.

— Я выложу это фото у себя. Первая. Без оправданий. Без подписи про «утешение». Без жалости. Пусть лучше видят, что это мой выбор, чем читают его версию о том, что меня используют.

У меня внутри что-то дёрнулось — сильно, потому что это было умно, резко, рискованно и очень в её новой линии — не дать снова украсть у неё право определять смысл происходящего. Но я всё равно спросил:

— Ты уверена?

— Нет. — Она вдруг горько усмехнулась. — Но если я буду ждать уверенности, я и дальше проживу в чужих формулировках.

Руслан посмотрел на меня, я — на неё. И впервые за всё это время понял, что война меняет её прямо на глазах — не ломает, закаляет. Да, ей больно, да, страшно, да, по ночам её ещё будет трясти, да, отцовский голос ещё не раз заставит внутренне сжаться, да, Ветров не закончил. Но внутри Евы уже просыпалась женщина, которая однажды станет для него невозможной мишенью.