— Нет, папа, — сказала она. — Это я тебе говорю.

Он замолчал — впервые с момента приезда по-настоящему, потому что одно дело спорить со мной, другое — услышать отказ от дочери, которую ты всё ещё считаешь продолжением собственной воли.

— Я не позволю разрушить тебе жизнь из-за эмоций, — жёстко произнёс он.

— Мою жизнь уже разрушали, пока ты думал, как это выглядит со стороны.

Удар был точным. Я даже не вмешался — не нужно. Она справлялась сама, и, кажется, её отец начал понимать, что перед ним уже не прежняя Ева.

— Ты не понимаешь последствий, — сказал он тише.

— А ты не понимаешь причин.

Он провёл рукой по лицу — постарел на секунду, и это было почти человечески, почти.

— Если ты останешься здесь, Влад начнёт войну.

— Пусть, — ответил я за неё.

— Я не с вами...

— Зато война будет со мной тоже, — перебил я. — И это как раз та часть, где вы можете перестать строить из себя хозяина положения.

Отец Евы смотрел на меня долго, оценивающе, неприязненно, почти враждебно:

— Вы давно этого ждали, да? Момента, когда она оступится и вы сможете подобрать.

Ева вздрогнула, я нет — слишком дешёвый выпад.

— Неправильно, — сказал я ровно. — Я ждал момента, когда она сама захочет выйти из клетки. Разницу чувствуете?

Он ничего не ответил, потому что почувствовал, и именно это взбесило его больше всего.

— Ты совершишь ошибку, Ева, — произнёс он уже ей. — Огромную.

Она молчала несколько секунд, потом подошла на шаг ближе ко мне — не касаясь, но так, что это было понятно всем.

— Возможно, — сказала тихо. — Но впервые это будет моя ошибка.

Я не повернул головы, не посмотрел на неё, потому что если бы посмотрел в эту секунду, выдал бы слишком много: гордость, желание, уважение и какую-то почти звериную нежность к женщине, которая только что встала на ноги внутри собственной жизни. Отец понял всё по тому, как на мгновение сжалась его челюсть. Он увидел не просто дистанцию между мной и ней, он увидел выбор — пока ещё не любовный, не до конца, не вслух, но уже опасно личный.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда разбирайся сама. Но когда всё это рухнет, не жди, что я буду собирать осколки.

Ева побледнела. Я видел, как ей больно, видел — и не дал себе вмешаться сразу. Иногда женщина должна услышать до конца, на что способны близкие, когда их власть трещит, только тогда приходит настоящее отрезвление. Отец развернулся и ушёл: ни объятия, ни вопроса, как она, ни взгляда на прощание — только сухая спина человека, для которого гордость всегда была дороже нежности. Когда дверь за ним закрылась, Ева всё ещё стояла прямо, слишком прямо. Я подождал секунду, две, на третьей она покачнулась. Я успел раньше, чем она потеряла равновесие, подхватил её под локоть.