— Марат Давидович, — тихо произнесла она, — к вам адвокат приехал. И… там внизу отец Евы Андреевны требует разговора.

Я провёл ладонью по затылку. Вот и утро перестало быть условным.

— Пригласи адвоката в кабинет, — сказал я. — А отцу скажи, что если он хочет говорить с дочерью, сначала я поговорю с ним.

— Хорошо.

Когда дверь закрылась, Ева уже сидела снова — бледная, но собранная. Она умела делать это молниеносно, будто подтягивала на лицо невидимую ткань. Меня это бесило и восхищало одновременно.

— Я не хочу, чтобы ты ссорился с моим отцом из-за меня, — сказала она.

— Поздно.

— Марат…

— Поздно, Ева. Он уже приехал забирать взрослую дочь как имущество. На этом вежливость закончилась.

Я взял со стола папку:

— Пойдём в кабинет. Будешь говорить с адвокатом при мне. Потом решим, выйдешь ты к отцу или нет.

Она нахмурилась:

— При тебе?

— Да. Или ты хочешь ещё и перед адвокатом остаться одна в таком состоянии?

Ева выдохнула:

— Иногда мне кажется, что ты специально формулируешь так, чтобы спорить с тобой было бессмысленно.

— Это потому, что я привык побеждать.

Она покачала головой и всё-таки пошла за мной.

Отец ждал внизу: высокий, седой, идеально собранный, в дорогом пальто и с лицом человека, который всю жизнь привык, что ему открывают любые двери. Он стоял посреди холла и выглядел почти так же неуместно в моём доме, как Влад выглядел бы в церкви — слишком много контролируемой правильности, слишком мало тепла. Когда мы спустились, он сначала посмотрел на меня, потом на Еву — и только тогда заметил её щёку. На его лице что-то дёрнулось, едва-едва, но дёрнулось.

— Ева, — сказал он. — Идём.

Я увидел, как она напряглась, не пошевелилась, не шагнула, просто вся сжалась изнутри, будто в ней ещё жила та маленькая девочка, которая привыкла слушаться этого голоса раньше, чем думать. Я встал чуть впереди:

— Нет.

Её отец медленно перевёл взгляд на меня:

— Я не с вами разговариваю.

— Придётся.

Он усмехнулся холодно:

— Не переоценивайте свою роль в этой ситуации, Керимов.

Я тоже усмехнулся без улыбки:

— А вы — свою.

Повисла тишина — так звенит воздух, когда два упрямых мужика одинаково не привыкли отступать.

— Я приехал за дочерью, — произнёс он. — Всё остальное обсудим потом.

— Нет, — спокойно сказал я. — Сначала вы услышите, что ваша дочь никуда с вами не поедет, если сама не захочет. Потом извинитесь перед ней за утренний разговор. А уже потом, если она позволит, что-то будете обсуждать.

Отец Евы посмотрел на неё:

— Это он тебе внушил?

Я почувствовал, как в ней всё дёрнулось от этих слов, и одновременно — как в ней поднимается что-то новое, упрямое, своё.