— Да.

Он вошёл без спешки: тёмное пальто, холод с улицы на плечах, жёсткая линия рта, внимательный взгляд, в руках — телефон и папка с документами. И я сразу поняла: он уже что-то сделал — не из серии «успокойся, разберёмся», нет, сделал.

— Доброе утро, — сказал он.

— Условно.

Он скользнул взглядом по моему лицу, задержался на глазах:

— Плакала?

— Пока нет.

— Хорошо.

Я невольно усмехнулась:

— У тебя странные критерии хорошего.

— У меня нормальные. Просто утро у нас ненормальное.

Он подошёл ближе, поставил папку на тумбу и только потом протянул мне телефон:

— Твой номер я пока перевёл через защитный фильтр. Незнакомые будут проходить не все. Влад — тоже. Если захочешь, верну как было. Но сейчас так спокойнее.

Я уставилась на него:

— Ты за час успел взломать мне жизнь?

— Нет. Только почистить воздух вокруг тебя.

И это было сказано так буднично, что я не удержалась и всё-таки засмеялась — негромко, коротко, но по-настоящему. Он смотрел на меня, и я видела, как в его жёстком лице что-то смягчилось буквально на один градус, не больше, но этого хватило, чтобы у меня снова ушла опора из-под рёбер.

— Отец звонил, — сказала я. — Влад уже всё ему преподнёс.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что твой отец звонил мне тоже.

Я застыла:

— Что?

— На мой личный.

— И ты… ответил?

— Да.

— И что он сказал?

Марат снял пальто, бросил его на спинку кресла и только потом посмотрел на меня:

— Что я, цитирую, «перешёл границу, влез в семью и пользуюсь нестабильным состоянием его дочери».

Щёки у меня вспыхнули от стыда — не за себя даже, за весь этот мужской разговор, в котором меня опять обсуждали как территорию.

— Прости.

Он нахмурился:

— За что ты извиняешься теперь?

— За это всё.

Марат медленно подошёл и встал прямо передо мной — слишком близко, слишком, но не настолько, чтобы я могла обвинить его в давлении. И именно это было самым мучительным: он всегда знал, где заканчивается сила и начинается насилие, знал телом, инстинктом, природой.

— Ева, — произнёс он тихо, — послушай меня внимательно. Ты не будешь извиняться за то, что мужчины вокруг тебя ведут себя как хозяева базара. Не будешь. Ни передо мной, ни перед собой. Ясно?

Я кивнула, но он не отступил:

— Скажи.

— Ясно.

— Хорошо.

Он всё-таки сделал шаг назад, и только тогда я поняла, что всё это время почти не дышала.

— Что ты ответил отцу? — спросила я.

— Что если он хочет поговорить с дочерью, пусть сначала научится слушать её как человека, а не как приложение к фамилии.

Я смотрела на него и не верила:

— Ты правда так сказал?

— Ещё жёстче.

— Он, наверное, тебя возненавидел.

— Наконец-то у нас с ним будет что-то общее.