— Можно? — раздался за спиной её голос.

Я обернулся. Она стояла в дверях кухни без пальто, в тонком свитере, с распущенными волосами, которые чуть вились у ключиц. Усталая, собранная, и почему-то именно этим мучительно красивая.

— Если ты о кофе, то нет. Тебе его уже хватит, — сказал я.

Ева закатила глаза:

— Я не за кофе пришла.

— Это настораживает.

Она подошла ближе, остановилась по другую сторону острова, пару секунд молчала, будто подбирая слова.

— Я хотела сказать спасибо.

Я поставил чашку:

— Только не начинай.

— Нет, подожди. Не за спасение. Не за то, что ты опять всё за меня решаешь, — это она сказала с явной шпилькой. — А за то, что ты не даёшь мне провалиться в вину. Я всё время в неё скатываюсь. По привычке. А ты каждый раз будто вытаскиваешь.

Я молчал, потому что если отвечу сейчас хоть немного мягче, чем обычно, нас унесёт не туда. Она это почувствовала и вдруг, вопреки всему, улыбнулась — совсем чуть-чуть.

— У тебя такое лицо, будто ты сейчас либо обнимешь меня, либо выставишь из кухни.

— Оба варианта опасные.

— Для кого?

— Для моей выдержки.

Вот теперь улыбка стала настоящей. Господи, после всех слёз и ударов эта улыбка действовала на меня хуже, чем всё остальное вместе.

— Тогда я постою здесь, — сказала она. — Просто рядом. Это допустимо?

Я медленно выдохнул:

— Нет.

Её брови поползли вверх:

— Почему?

— Потому что если ты просто постоишь рядом ещё минуту, я забуду, что через сорок минут у нас встреча с потенциальным компроматом на твоего мужа.

Она склонила голову набок и вместо того чтобы отойти, сделала шаг в обход острова — ко мне, не спеша, словно проверяя — где та точка, после которой я перестану быть разумным. Остановилась вплотную, смотрела снизу вверх:

— А если я тоже хочу, чтобы ты на минуту забыл про Влада?

Чёрт. Я упёрся ладонями в столешницу по обе стороны от неё — не касаясь, ещё нет.

— Ева.

— Что?

— Ты сейчас играешь с очень плохой идеей.

— А если я устала быть только хорошей?

Я рассмеялся — глухо, почти бессильно:

— Тогда у нас серьёзные проблемы.

— У нас? — тихо переспросила она.

— Да. Потому что у тебя хотя бы есть оправдание. А я взрослый мужик, который должен помнить, что ты в разгаре войны, развода, скандала и семейного обвала.

Она подняла руку и положила ладонь мне на грудь — просто так. Но у меня внутри от этого «просто» рвануло так, будто кто-то выбил последние опоры.

— Я всё это помню, — сказала она. — И всё равно хочу быть здесь.

Я смотрел на неё и понимал: ещё секунда — и выберу не выдержку. Ну и к чёрту. Я поцеловал её сразу глубоко, без раскачки, так, будто это не поцелуй перед выездом, а короткая передышка между двумя фазами войны, в которой нам нужно успеть вспомнить, ради чего вообще всё это затеяно. Ева ответила мгновенно, жадно, её пальцы сжали мою рубашку, потом скользнули к шее. Я прижал её к себе так тесно, что между нами не осталось ничего, кроме жара и ускоренного дыхания. Ладонь ушла ей на спину, ниже, к талии, и ещё чуть — туда, где женщина уже не путает заботу с желанием. Она тихо выдохнула мне в губы, и этот звук прошёл по мне как ток.